Князь Константин Иванович Острожский и Литовская Русь - Афанасий Викентьевич Ярушевич Страница 9

был намечен путь к заветной цели: обращение в латинство знатных православных родов, а для остального народа – уния с Римом. Сочувствие короля и деятельная поддержка рады с одной стороны, с другой – татарские набеги значительно поддержали пропаганду латинства и ослабили протест Руси; из ее среды выходят отступники. Иван Семенович Сапега полагает начало измене православию и переходу православных родов в латинство[37].

И.С. Сапега. Неизвесный художник

Опасность подобного примера еще более увеличится в наших глазах, если мы обратимся к высшему православному духовенству Литовской Руси. Под давлением правительства и его прислужников из своей же среды оно подняло вопрос об унии, с Римом и, конечно, встретило полнейшее содействие короля и католического духовенства. Едва ли в этом деле православная иерархия только «шла по течению» – думаем, что наоборот. Лишенная прав и прерогатив латинского духовенства, она хорошо помнила грамоту Владислава Варнского, 1443 года, обещавшую полное уравнение прав православного духовенства с католическим под условием вступления в единение с Римом[38].

Что же касается прочих «предполагаемых» православных родов, то вероятно, что Кишки, Зеновичи, Заберезинские и др. приняли латинство при Ягайло или Витовте, когда их пример не был особенно пагубным.

Уже при первом самостоятельном литовском митрополите Григории Болгарине делается серьезная попытка в деле введения унии. Но почва слишком была не подготовлена, да и сам Григорий едва ли искренно сочувствовал унии; по крайней мере никаких результатов от сношений с Римом и писем папы «любезному Григорию» мы не видим, наоборот, Григорий в конце концов даже формально оправдал себя в глазах православных, вступив в сношение с константинопольским патриархом. Но если не было осязательных результатов, то остались результаты, так сказать, духовные – была проложена дорога для последующих искателей-честолюбцев.

Вторая попытка высшего православного духовенства вступить в унию с Римом опять окончилась неудачею. Преемник Григория, митрополит Мисаил Друцкий (по м. Макарию – Пеструцкий) взялся за дело унии гораздо решительнее, и его попытка была тем серьезнее, что условия, при которых она совершалась, были совсем иные, чем при Григории. Последний был чужестранец, прислан из Рима и насильно, вопреки желанию православных, водворен в Литве. Мисаил же был коренным литовским русским, плотью от плоти народа, из большой княжеской фамилии, проходил свое епископское служение в Смоленске, избран самими литовскими епископами и притом, как можно думать, без согласия и даже вопреки согласию константинопольского патриарха[39], так что избравшие его епископы нравственно были обязаны и поддерживать своего избранника.

14 марта 1476 года из Вильны Мисаил, еп. Смоленский и «елект» на митрополию, пользуясь приближением юбилейного года, послал грамоту папе Сиксту IV. Не касаясь внутреннего содержания этого послания, мы заметим, что оно едва ли имело только ту цель, какую указывает преосв. Макарий, – жалобы на притеснения, просьбу умиротворить Литву и не смотреть на православных глазами клеветников[40]. Зачем же эта уже вторая грамота[41] (первая неизвестна, написана около 1474 г.)? К чему просьбы об уделении благ юбилейного года и «ухваление» Флорентийского собора? Конечно, эта попытка, как справедливо замечает преосв. Макарий, была делом небольшой, но сильной своим положением партии. Наше внимание останавливает именно последнее обстоятельство, вопрос о том, кто подписался на грамоте. Если принять только подписи списка конгрегации пропаганды[42], а не списков Поцеевских, то увидим, что партия эта была очень немногочисленна и действовала скорее по приказу короля, чем, по собственному почину, так как все лица, подписавшиеся на грамоте, весьма много зависели от Казимира или как родственники, или как должностныя лица; подписей же многочисленных князей белорусских и волынских нет.

Мы не имеем папского ответа на эту грамоту м. Мисаила, но не можем согласиться с преосв. Макарием, что его и не было. Смеем утверждать даже большее, именно: что ответ был и даже благоприятный для партии унии с Римом, где были уверены, что после ответной грамоты в Литве появились епископы-униаты: в благословенной папской грамоте на рукоположение Андрея Шелиги в сан виленского епископа Сикст IV, ввиду малочисленности литовских католических епископов и трудности собрать их в Вильну, разрешает допустить к акту рукоположения епископов-униатов[43]. Позднее, после третьей попытки к унии, папа Александр VI в 1501 году повелевал не перекрещивать православных в Литве при переходе их в католичество или в унию – «ad unitatem»[44].

Хотя фактическое осуществление унитарных попыток Мисаила не состоялось, но опасность их сознали в Константинополе и поспешили выслать в Литву строго православного митрополита Спиридона. Наше предположение относительно Спиридона имеет за собою то основание, что, во-первых, самый факт присылки нового митрополита при жизни Мисаила и без выбора со стороны литовских православных был необычаен, и потому Спиридон, как человек, вредный всем планам правительства, был заключен под стражу тотчас по прибытии, а после – отослан в Москву. Во-вторых, мы имеем грамоту патриарха Нифонта, грамоту патриарха Печерскому монастырю и грамоту православных князей патриарху о митр. Ионе (об этом ниже), которые указывают на какую-то смуту, нестроение в среде православной иерархии Литвы.

Вильна в XVI в. Немецкая гравюра

Как бы то ни было, затея Мисаила окончилась неудачей. Следующие митрополиты – Симеон, о котором почти не сохранилось сведений, и Иона Глезна – были строго православными, в их правление об унии ничего не слышно. С последним мы еще встретимся ниже, а теперь посмотрим, как и чем отвечала православная русская народность на религиозное притеснение, прогресс латинства и попытки к унии с Римом. На этом поприще православные выдвинули три фактора: патронатство, заботы панов и светских об иерархии и церквах и попытки заместить литовский престол лицом православного вероисповедания.

В деле введения унии и католичества правительство прежде всего встретилось с так называемым правом патронатства, одной из тех прерогатив литовско-польского шляхетства, которая так часто связывала все предначинания правительства и ставила непреодолимые преграды его религиозным предначертаниям.

Право патронатства, распадавшееся на несколько отдельных прав, заключалось в том, что известный храм или монастырь, построенный каким-либо паном, считался, в сущности, чистою собственностью его лично, а затем – его потомков. Пан обеспечивал существование храма и клира, назначал туда священника, был полным хозяином церкви и прихода. Иногда право патронатства жаловали короли, но обычно только одну какую-нибудь часть его[45]. Высшее православное духовенство смотрело на это право очень неблагосклонно, как на вмешательство панов в дела церкви и уменьшение своего авторитета. Отчасти оно было право: патронатство присвоили себе прежде всего короли, притом относительно самого важного в Литовской Руси: назначения митрополита,