Князь Константин Иванович Острожский и Литовская Русь - Афанасий Викентьевич Ярушевич Страница 10

епископов, настоятелей в Печерский, Виленский Троицкий, Лаврашевский и другие важнейшие монастыри. Понятно, злоупотребления королей были очень часты и очень вредно отзывались на делах церкви. Уния, например, весьма многим обязана именно патронатству королей: так, весь почти юг Гродненской губернии был обращен в 1596 году в унию, благодаря тому что церкви Кобринского и Брестского уездов были в распоряжении короля. Помимо этого, как известно, короли часто раздавали монастыри и епископские кафедры в кормление за военные и гражданские заслуги, а паны давали церкви «в держанье» вместо платы за службу[46].

Но в деле поддержания н охранения православия патронатство частных лиц, в которое не могло вмешиваться правительство, оказывало сильное благотворное влияние, тем более что князья и паны в рассматриваемый период отличались глубокою, искреннею религиозностью и были чужды склонности переменить веру[47]. Особенно сильно было влияние патронатства в областях полусамостоятельных вассальных князей – Пинских, Слуцких, Бобринских, Мстиславских. Если в Вильне, благодаря запрещению строить и починять церкви, Пречистенский собор шесть лет оставался без крыши, то патроны спокойно строят даже монастыри: в 1490 году кн. Феод. Мих. Чарторыйский основал Клеванский монастырь[48], около этого же времени Александр Солтан основал Жировицкую церковь и т. д.[49]

Кроме патронатства, православию в борьбе с латинством много помогал установившийся в Литовской Руси обычай «наданья» церквей и монастырей. Действительно, охранение православия и выражалось преимущественно в фундушах церквам, которые с этого времени постепенно возрастают в количестве, и не потому только, что от этого периода сохранилось сравнительно больше памятников «о изданьях», – против такого предположения говорит самое содержание актов (наданье церкви впервые, а не подтверждение старого, прежнего, упоминание о бедности и т. д., но именно вследствие сознания, что хорошее обеспечение клира – лучшее ручательство за его твердость[50].

Третьим средством защиты православия было замечательное единение русских, выразившееся в учреждении «братств и попытках» к перемене династии. Обычно принято относить учреждение братств ко второй половине XVI в., но есть данные, свидетельствующие, что братства получили свое начало гораздо раньше: так Луцкое братство основано около 1439-го, а Виленское – ок. 1458 года[51]. Братства, понятно, являлись объединяющим началом, строгими охранителями родной веры. Как сильно было единение православных того времени, показывает грамота папы Иннокентия VIII королю Яну Альбрехту – ради души и католической веры оказывать Сапеге-отступнику защиту от преследований православных[52]. Тот же дух единства выразился в грамоте православных панов и князей 1488–1489 годов к константинопольскому патриарху с просьбой, «ради теснящих нас в вере», благословить на митрополию избранного или строго православного полоцкого епископа Иону[53]. Здесь весьма характерно, что Иону избрали не епископы, но князья и паны, выбор был вполне удачен[54].

Тесное единение православных выражалось иногда в прямых возмущениях против правительства, его целей и действий. За недостатком данных мы не можем утверждать, что прямою причиною подобных «мирных» смут было религиозное притеснение. Но косвенные соображения говорят именно в пользу такого понимания дела, а прямой смысл фактов показывает, что возмущения были результатом борьбы за византийско-русскую культуру.

Первое темное свидетельство о смутах в Литве при Казимире мы встречаем около 1455–1459 годов. Глухое недовольство королем обнаружилось, лишь только зашла речь о том, кому владеть Подольем. Казимир склонялся на сторону Польши. Тогда Ян Гаштольд, воевода виленский, составил план избрания в великие князья киевского князя Семена Олельковича. В числе главарей заговора мы видим Юрия Острожского, Олехно Судимонтовича, к ним примкнула «большая часть князей, панов и литовского дворянства». Казимир поспешил в Литву, уговорами и обещаниями «на время» сумел удержать враждебную ему партию; но в 1459 году вельможи опять принялись за этот же план и даже прямо просили короля, проживавшего постоянно в Польше, согласиться на вокняжение Семена Олельковича. Но и на этот раз дело окончилось ничем[55].

Семен Олелькович гостит в Москве. Лицевой летописный свод

Гораздо серьезнее было возмущение 1481–1482 годов. Неизвестно по каким причинам среди северских князей образовался заговор с целью передаться Москве. Рассказывают, что поводом к этому будто бы послужило небрежное отношение Казимира к одному из князей, которого прислужник не только не пустил в комнату короля, но даже, захлопывая перед ним дверь, раздробил князю палец на ноге. Хотя слуга был казнен, но поднялось движение, серьезность которого Казимир понял и оценил сразу же. Михаил Олелькович и Иван Юрьевич Гольшанский, главари заговора, 30 августа 1481 года поплатились жизнью. «Казимир повеле стяти князя Михаила Олельковича и князя Ивана Юрьевича, виня их Богу единому сведущу». Другие виновники смуты – князья Феод. Ив. Бельский и Иван Глинский – бежали в Москву[56]. Эта смута имела роковые последствия для Литвы: она открыла путь к постоянным отпадениям мелких пограничных князей и чрез то прямо указывала, что для русских житье только под державою русского же государя. По стопам Бельского и Глинского пошел целый ряд князей: около 1489 года отъехал к Москве кн. Дим. Феод. Воротынский, за ним отъехал Ив. Вас. Белевский, Ив. Мих. Воротынский и т. д.; это движение прекращается только через 75 лет, совершенно ослабив Литву: поддававшиеся Москве князья удерживали за собою уделы и озлобленно мстили своей прежней родине, производя на нее почти непрерывные набеги[57]. Они же прояснили в голове Иоанна идею единой Руси – и в июле 1489 года Казимиру пришлось впервые услышать ясную речь московского князя: «…наши городы, и волости, и земли и воды король за собою дръжит…»[58]. Позже московские государи прямо называли всю Малую и Белую Русь своею «дединою и отчиною»; в этом смысле титул «всея Руси» Иоанн усвоил себе в 1493 году[59], несмотря на все протесты Александра.

Третья смута, известие о которой сохранилось у польских летописцев, вышла из среды низшего сословия. Две предыдущие смуты возникли в привилегированном слое и обнаруживали его недовольство современным порядком вещей. Смута же Мухи в 1492 году показывала, что недовольство проникло в народную массу. Собрав десять тысяч «голытьбы», простолюдин Муха начал опустошать Галицию и Подолье, но вскоре был разбит Николаем Ходецким, шайка его рассеялась, а сам Муха был пойман галицкой шляхтою, с которой он мирно обходился в дни своего могущества, и умер не на виселице, как следовало бы ожидать, но в заключении[60]. Эта смута, особенно в передаче летописца, очевидно, была не первою; обращает внимание мирное обхождение Мухи с земянами, тогда в большинстве православными, и милостивое обхождение правительства с разбойником.

Вскоре после этого умер Казимир, своею личною справедливостью вызвавший о себе хороший отзыв русского летописца[61].

Продолжительное царствование этого короля