Князь Константин Иванович Острожский и Литовская Русь - Афанасий Викентьевич Ярушевич Страница 45

Что же касается еще одной черты тогдашней церковной жизни – патроната и вмешательства светских в дела церкви, то оно казалось злом только для иерархов того времени, желавших сосредоточить в своих руках побольше прав и власти. Роль православных братств в последующей церковной жизни Литвы заставляет нас несколько иначе смотреть на это участие светских в делах церкви.

Понятно, мы не можем одобрить укоренившегося издревле обычая награждать церквами и монастырями, что делали патроны[521], и одобрить ходатайства митрополитов об освобождении церковных людей от подсудности городской ратуше[522], но совершенно иначе мы смотрим на постоянное и упорное желание высшей иерархии устранить участие мирян в делах церкви. Последней цели покровительствовали короли. Но почему? Потому что епископы, сосредоточившие в своих руках патронат по епархии, представляли для короля не только более обильный и верный источник доходов, но и потому, что на них легче было воздействовать в случае нужды, чем на массу. Вот почему в то время, когда церкви патронатства епископов и королей приняли унию к 1600 году, вылазская шляхта строила вновь православный храм в 1681 году[523]. Поэтому-то мы не можем смотреть на патронатство как на зло; наоборот, считаем печальным явлением такие факты, как получение епископом Туровским Ионой в 1522 году подтверждения права патронатства над всей его епархией с устранением таких деятелей православия, как князья Пинские[524], как устранение минских земян от участия в делах церкви[525] и т. д., начиная с грамот митрополитам 1499 года и собора 1509 года до конца XVI века. Наше воззрение имеет подтверждение в деятельности самих же епископов, соглашавшихся на учреждение патронатства вновь, когда церковь приходила в упадок[526], т. е. когда являлась нужда в материальной помощи.

Паны, со своей стороны, понятно, всеми силами удерживали за собою право патронатства, что вело иногда к печальным недоразумениям и столкновениям. Так, в 1526 году митр. Иосиф по какой-то жалобе Константина Ивановича Острожского послал своих слуг в Супрасльский монастырь с «позовом» игумену явиться на суд и с запрещением служения. Неизвестно, в чем состояла вина игумена. Патрон монастыря, Александр Иванович Ходкевич, вступился пред королем за свой монастырь и указывал, что по привилеям Иосифа Солтана нужно сначала обослать его, Ходкевича, что монастырь не подсуден митрополиту в светских делах и т. д. Результатам была укорительная грамота Сигизмунда Иосифу III с повелением впредь держаться в законных границах[527]. Понятно, что подобные столкновения мирян с духовенством на почве патроната едва ли сплачивали и теснее соединяли православных Литвы…

Александр Иванович Ходкевич. Неизвестный художник

Для полноты изображения положения православной церкви в Литве мы должны коснуться и вопроса о том, в каком отношении к православию стояло латинство. Но данных для суждения об этом предмете мы имеем очень мало.

В Галиции католики действительно притесняли православных. В 1521 году по ходатайству Константина Ивановича Острожского последовало облегчение участи православных жителей Львова: им было разрешено приносить присягу в церкви по древнему обычаю, являться правоспособными свидетелями на суде, голос православных должен приниматься во внимание при назначении магистратом священника к свободной церкви, священники могут ходить с дарами и провожать покойника в церковном облачении, а на русской улице – со свечами, пением и звоном. Но подобное облегчение, последовавшее[528] по ходатайству православного литовского гетмана, не понравилось польской шляхте, и на петроковском сейме 17 февраля 1525 года православным было запрещено строить дома не на своей улице, записываться в цехи, заниматься ремеслами, торговать напитками, сукнами и т. д.[529]

Вообще жизнь Галиции складывалась особым образом. Раннее присоединение к Польше, притом в период ее религиозного фанатизма, быстрое окатоличение буйных галицких бояр[530], полное бесправие местного населения, хозяйничанье здесь поляков делают эту область как бы отрезанным ломтем в истории православия…

Что же касается собственно Литовско-Русского государства, то в нем пропаганда латинства не проявлялась особенно заметно. Если и встречаются мнения, что Сизизмунд I был врагом, например, Волыни[531], то это не более как фраза. В Подолье же такие епископы, как Гомрат, не могли пропагандировать латинства уже потому, что, например, имя Гомрата послужило корнем непечатных слов польского языка[532]. Вообще же сначала – войны с Москвою, затем – опасность от протестантства отвлекали внимание короля и латинского духовенства в другую сторону. Эдикты против лютеранских книг и проповедей следовали почти непрерывно. 24 мая 1520 года, 5 февраля 1522 года, 7 марта 1523 года, 22 августа 1523 года, 1525… да и синоды 1520, 1523, 1527 и 1538 годов[533] показывали, как энергично принялось правительство за борьбу против протестантства, тем более что в июне 1526 года, после всяких декретов и уговоров главного деятеля лютеранства, прусского магистра[534], пришлось обратиться к крутым мерам против появившихся в Гданьске еретиков[535].

Понятно, что при подобном положении дел у римско-католического духовенства не было времени и охоты к пропаганде латинства в среде православных. Даже папы осознали это и шли на уступки. Прежде, когда Александр женился на Елене, папы, как мы видели, настоятельно требовали обращения ее в католичество. Теперь же, когда кн. Юрий Семенович Слуцкий женился на католичке Радивил, папа, не имея никакой возможности исполнить его просьбы о воспитании детей в православье, не только не требовал воспитания всех детей в католичестве, на основании постановлений Городельской унии, но предлагал кн. Слуцкому одну дочь крестить в православие, а другую – в католичество[536]. Один только факт из католической церковной жизни того времени мог служить угрозою православным – это многократные хлопоты францисканцев, капитулы короля о канонизации королевича Казимира, виновника запрещения православным строить церкви (1480 г.), но ввиду не так охотного содействия короля и упорного молчания папы факт этот прошел почти незаметным[537].

Если теперь вкратце очертить положение православной церкви в период 1514–1530 годов, то получим следующее.

С внешней стороны церковь наслаждалась миром и ничего не потеряла из своих прав. Отношения Сигизмунда к церкви в Литве не заставляли желать ничего лучшего. Король не только производил потверждения чужих наданий церквам, но и сам давал фундуши, разрешал постройку монастырей и т. д. Уклонения от желательных отношений были, но такие, какие были возможны и в Московской Руси. Католическое духовенство не имело таких рьяных деятелей, как Табор, и относилось к православию безразлично. Во внутренней жизни церкви замечается поднятие благочестия и увеличение наданий. Факты темного характера являются исключениями. Спокойствие внутренней жизни не было смущаемо пропагандой