Князь Константин Иванович Острожский и Литовская Русь - Афанасий Викентьевич Ярушевич Страница 24

С переменою государя вновь, и притом с удвоенною энергией, начинаются интриги против Глинского и, кажется, достигают своей цели, т. е. убеждают Сигизмунда в том, что Глинский опасен, что он намеревается образовать обособленное русское княжество. Еще в январе 1507 года Сигизмунд лишает Глинского города Бельска под благовидным предлогом отдачи его Елене. Маршалковство дворное тоже было отнято как принадлежащее находящемуся в плену Григорию Остиковичу. Напрасно Глинский, понимая истинную причину таких поступков, требовал суда с враждебными ему панами; в ответ на это Сигизмунд прямо показал, что верит слухам: в том же январе 1507 года родной брат Михаила Львовича, Иван, был переведен с киевского воеводства на новгородское, причем в грамоте очень ясно сквозит, что этот перевод – понижение, и притом незаслуженное[229]… Михаил Львович понял, что ждать ему нечего. Он резко выговорил королю его несправедливость и заключил свою речь угрозой, что его принудили решиться на такое дело, о котором впоследствии они оба пожалеют.

Глинский удалился в Туров, данный ему Александром, оттуда съездил к королю чешско-венгерскому Владиславу, думая в нем найти посредника для примирения с Сигизмундом, – небезуспешно[230]. Тогда Глинский решился стать в открытую оппозицию к королю, объединить свое фамильное дело с общерусским и силою заставить короля признать его правоту. К нему начали собираться его родичи и многочисленные сторонники. Испуганный этим движением, король послал в Туров Яна Костевича, клятвенно ручаясь за их безопасность в случае возвращения к прежним должностям. Но Костевич не внушал Глинским доверия: они потребовали, чтобы Сигизмунд велел присягнуть за себя Альбрехту Мартиновичу Гаштольду, но король, очевидно, на это не согласился[231]. Между тем нелады Москвы с Литвою, вызванные требованием Сигизмунда возвратить захваченные города, заставили Глинского обратить свои надежды на союз с вел. кн. Василием, который уже подсылал дьяка Губу Моклакова с предложением вступить в подданство коренного русского государя. После некоторого колебания Глинский согласился и начал действовать. Вот с этого-то момента, по нашему мнению, дело Глинского теряет народную почву и он, вместо предстоятеля и носителя интересов западнорусского православного народа, делается грандиозным авантюристом, принесшим слишком много ценного в жертву своему честолюбию. Как человек опытный и умный, он хорошо понимал невозможность в данный момент присоединить к Москве всю русскую территорию Литвы. Об этом даже в Москве не мечтали.

Переговоры Глинского с Москвою закончились вступлением русских войск в Литву: война началась. Хотя в Вильне и ожидали разрыва, но, по обычаю, не успели к нему подготовиться: только 13 августа 1507 года на минском сейме были даны гетману Кишке нужные полномочия[232].

Необходимость заручиться содействием Польши повела за собою поездку короля в Краков, тем более что Сигизмунд не ожидал прямой измены Глинского. Но лишь только король выехал из Литвы, как Михаил Львович открыто выступил его врагом. Сначала Глинский бросился к Гродно, захватил своего смертельного врага – Я.Ю. Заберезинского – и приказал отрубить ему голову. Этим поступком Глинский порвал все связи с Литвой и сильно охладил своих доброжелателей и сторонников. Затем, по ссылке с Москвой, он бросился на Слуцк, Минск и Новгородок, но везде потерпел неудачу из-за медлительности и крайней осторожности московских воевод, вовремя не поддержавших Глинского. Только на юге Глинские успели занять Мозырь и Киев; последний, впрочем, сам открыл ворота пред Василием Глинским и присланным из Москвы «славным казаком» Евстафием Дашкевичем[233].

Евстафий Дашкевич. Художник Я. Матейко

Между тем Сигизмунд, видя, что дело становится слишком серьезным, поспешил возвратиться в Литву и заняться сбором войска. Последнее дело пошло успешно, так как движение Глинского, вначале грозное и могучее, теперь свелось к небольшой смуте. Жестокости в слуцкой и копыльской округах, где Глинские хотели победить террором, не только отшатнули от них главную силу Литвы – земян, но принудили последних еще крепче примкнуть к партии порядка, т. е. к королю. Только друцкий и мстиславльский князья стали на сторону смуты, и то поневоле: владения их составляли базис московских операций против Борисова и Минска.

Сигизмунд воспользовался таким настроением русских и, чтобы еще больше закрепить их верность, щедрою рукою раздал конфискованные имения Глинских князьям Пинскому, Корецким, Чарторыйским, Четвертинским и т. д.[234], а кн. Глинским, не участвовавшим в смуте, были не только подтверждены права на прежние имения, но и даны новые[235]. Чтобы угодить киевлянам, король назначил к ним воеводою православного князя Юрия Александровича Гольшанского[236]; кроме того, Сигизмунд постарался закрепить верность волынских должностных лиц[237].

Обезопасив себя с этой стороны, король одновременно ведет переговоры с Василием III с целью устранить военное столкновение и посылает письмо к Менгли-Гирею, где убеждает последнего, что Глинский – враг татар, что он лукавый и злой человек, в чем хан и сам может убедиться из прилагаемой переписки изменившего князя[238].

Ввиду того что для войны с Москвою Сигизмунд привел на помощь Литве и польские войска, на минско-новгородском сейме были выработаны правила о приеме в Литве польской монеты, установлена такса за жизненные припасы, определена власть гетмана в походе – почти равная королевской, и все это было обнародовано в окружной грамоте, К.И. Острожский был вызван из Острога, где он приводил в порядок имущественные дела, милостиво принят в Новгородке королем, получил в дар дом М.Л. Глинского в Вильне и стал во главе войска[239].

Острожский в сопровождении короля и рады из Новогородка двинулся через Минск, еще в январе приведенный в оборонительное положение, к Борисову и Орше, которую неудачно осаждали московские полки. Последние, оставив осаду, старались задержать переправу литовско-польского войска через Днепр, но все стычки окончились для них полною неудачей. Воеводы Василия Ивановича сразу потеряли энергию и начали систематическое отступление. Литовские войска по пятам следовали за уходившим неприятелем и наконец остановились в Смоленске[240], откуда было решено послать Острожского и Кишку с отдельными отрядами на московские области. Но выполнение этого плана, ввиду какого-то замешательства, произведенного в литовском войске двумя неизвестными панами, было на время отсрочено, и благоприятный момент потерян. Несколько спустя Острожский двинулся на г. Белый, взял его, кажется, занял Торопец и Дорогобуж, сожженный самими московскими воеводами, и сильно опустошил всю эту область. Кишка направился к Вязьме, но не мог взять города, хотя и нанес поражение московским войскам. Такой оборот войны склонил