Князь Константин Иванович Острожский и Литовская Русь - Афанасий Викентьевич Ярушевич Страница 18

стремившиеся, в лице лучших своих представителей, устроить мир и порядок в церковной жизни, даже ценою ограничения личного их участия в делах духовных. Положим, грамота 1499 года, являющаяся личным делом Александра и своим стремлением к централизации так сильно выдвигающая митрополита, по обстоятельствам времени могла быть сочтена за уступку будущему униату, но это только на первый взгляд, если забыть указанную раньше грамоту Владислава III, которая обещала полное равенство с католиками всем, признавшим Флорентийскую унию. А что это так, свидетельствуют три грамоты: одна, уже упомянутая, клирошанам виленского Пречистенского собора, прямо противоречащая духу грамоты 1499 года, понимаемой в духе униатских писателей. В ней сильно ограничивается власть и вмешательство митрополита в дела клира, точно и ясно определяются поборы в пользу митрополита, определяется даже порядок выбора его наместника, что уж никак не могло быть приятно митрополиту и прямо шло вразрез с его правовыми и финансовыми интересами. Из двух других грамот, данных 5 июня и 14 июля 1499 года, одна отчуждала полоцкого епископа Луку от участия во владении «софийскими селами», которые были даны полоцким соборным клирошанам Свидригайло, – следовательно, прямо ограничивала наиболее ценные права финансового свойства; другою приказывалось полоцким войту и бурмистрам возвратить епископу неправильно захваченные земли и дворы[137]. Под грамотою 5 июня есть подпись К.И. Острожского, который, вероятно, был и при даче грамоты м. Иосифу. Так что мы не погрешим, если скажем, что грамота 1499 года была прямым следствием общего усиления русской партии при дворе, начинавшегося благоволения великого князя к православным, и третьего фактора – близости второй московской войны.

Из сказанного мы видим, что к началу второй московской войны личные отношения Александра к православному населению Литвы, в сущности, не заставляли желать ничего лучшего – конечно, имея в виду, с одной стороны, католическую партию и ее оружие против православных (унии с Польшей и постановления Казимира), с другой – необходимость для Александра привлечь к себе русских, внушить им привязанность к Литве ввиду предстоящей войны.

Но если некоторые факты приводят нас к этому выводу, то все же мы не можем утверждать, что положение православных в Литве было вполне хорошо и на деле. Во всяком конституционном государстве, особенно таком, как Литва, личное отношение государя к той или другой партии нисколько не свидетельствует о действительном положении этой партии в государстве. Времена Витовта, когда только одно правительство было католическим, давно прошли, самодержавие литовского князя – также; государь мог сочувствовать православным, но рада и латинская знать могли заставить князя, даже только на почве законов, действовать в их духе, тем более что и князь был католик. Личное доброе расположение Александра к православным, конечно, не могло удержать такого человека, как Войтех Табор, от пропаганды латинства и вытекающих из нее столкновений между обоими вероисповеданиями. Склонность Иосифа Болгариновича к унии, весьма возможно, повлекла к попыткам пропагандировать идеи унии, что было равно приятно и раде и великому князю. Возможно, что эти попытки начались с Елены, часто видевшей Табора и католиков из рады, и начали распространяться среди православных князей и панов, хотя там и встретили резкий отпор. Все это в Москве могло показаться прямым посягательством на веру. Московские шпионы писали про Литву: «Здесе, господине, у нас сталося замятенье великое межи латыны и межи нашего християнства. В нашего владыку Смоленского диавол ся вселил, с Сопегою, отметником их, на православную веру, князь великий неволил государыню нашу, великую княгиню Олену, в латинскую проклятую веру… да и все наше православное христианство: хотят окстити: ино наша Русь велми ся с Литвою не любят…»[138] В Москве пришли в понятное волнение; подобные слухи были очень на руку московской политике, представляя повод к нарушению договоров и благовидный повод к войне. Но Иоанн, любивший действовать наверняка, сначала склонил пограничных князей к измене.

12 апреля 1500 года приехал в Москву кн. Ив. Сем. Бельский, понятно, сначала заручившись обещанием сохранить за ним его удел. Ему нужно было оправдать свой, все так уж очень некрасивый поступок – измену. И вот Бельский пространно, в духе и стиле Иоанна III, объясняет свой отъезд: «Сказывает, что на них пришла нужа великая о греческом законе: посылал де князь великий Александр своеи великои княгине о том отметника православные веры греческого закона, Иосифа владыку смоленского, да бискупа виленского, и черньцов бернадинов, чтобы приступила к римскому закону, да и князем руским и к виленским местичам, и ко всея Русии, которые держат Греческий закон, и нудя их приступити к римскому закону: а смоленскому владыце Иосифу обеща про то киевскую митрополию»[139]. И это не выдумка летописца – сам кн. Бельский писал об этом Александру[140]. Вслед за Бельским отъехали к Москве бывшие враги Иоанна и «собинные» друзья Александра – Вас. Ив. Шемячич и Сем. Ив. Можайский; отъехал также кн. Хотетовский. Причина их отъезда, по Карамзину и Соловьеву, принуждение к латинству[141].

Как ни высоко мы ставим авторитет того и другого историка, но не можем согласиться с ними. Мы знаем, что областные литовские князья пользовались в своих волостях значительною властью, особенно в делах церковных[142]. Поэтому едва ли они могли опасаться принуждения к латинству, тем более смоленские князья, которые пользовались особыми правами и редко бывали при дворе, проживая большею частью у себя дома. Опасались они не этого, а потери своей волости, своего удела, ибо ясно сознавали могущество Москвы, слабость Литвы и суровость Иоанна. Более честные князья так и объясняли свой отъезд и не облачались в хитон страдальцев за православие[143]. Почему же остались верными Литве братья и родичи ушедших, православие которых вне всякого сомнения и выражалось не на словах, но в крупных пожертвованиях на церкви? Audiatur et altera pars. Вот как отвечал Александр Иоанну о кн. Бельском[144] по поводу приведенных выше заявлений о принуждении к латинству, о которых Иоанн счел долгом спросить своего зятя: «…ино он тебе, брату нашему, не умел правды поведати, как то лихий человек а зрадца (изменник) наш; мы же третий год его очима нашимы не видали», панов православных в Литве много и они никогда не были принуждаемы к латинству[145]. Отвечая послу Телешову (в апреле 1500 г.), рада Александра говорила: «Аштося дотычет (касается) о нужи римского закону, ино господар наш к ним (кн. Можайскому и Шемячичу) князя бискупа и нареченного митрополита и владыку не посылывал. Много на его милости дворе княжат и нанят греческого закона, а нужы его милость в законе не делает»[146].