Князь Константин Иванович Острожский и Литовская Русь - Афанасий Викентьевич Ярушевич Страница 15

Мы уже видели, что к концу царствования Казимира юридическое положение православных сильно ухудшилось; если же фактически оно колебалось, то благодаря такту и опытности Казимира. С началом княжения Александра православные очутились в тяжелом положении, и виною этому был новый епископ виленский – Войтех Табор (1492–1507), правление которого почти совпадает с княжением Александра. Табор, бесспорно, один из лучших латинских епископов, когда-либо бывших в Литве и Западной Руси. Это был человек дела, фанатичный защитник католицизма и, по своеобразному пониманию его, горячий сторонник унии с Польшей. «Муж недюжинного ума, деятельный, набожный, справедливый, горячо ратовавший за благо края и церкви[103], он своею энергией сумел сплотить вокруг себя католиков и при помощи своего друга Я.Ю. Заберезинского влиять на Александра, пока ему не пришлось столкнуться на этом пути с более могучею духом личностью – кн. Михаилом Львовичем Глинским.

Послушный Табору Александр «уфундовал» бернардинцев и доминикан в Вильне и Троках и обеспечил дальнейшее безбедное существование киевских доминикан, предоставив им торговое мыто с судов и два села православных крестьян. Табор горячо ратует за унию с Польшей и выпрашивает у папы право «духовного меча», чтобы защищать себя во время поездок по епархии, так как на костельных землях живут де армяне и православные… Иоанн прекрасно понимал Табора и его значение, почему и потребовал от него лично расписки в том, что он не будет принуждать Елену к латинству[104].

Сильное влияние на Александра двух фанатических приверженцев латинства и полонизма, Табора и Заберезинского, вскоре сказалось на положении русских дел. Мы видим, что, кроме кн. Гольшанского и Хребтовича, бывших членами рады еще при Казимире, в литовской раде Александра нет православных; даже православные князья, которым Александр был обязан своим избранием, как-то стушевываются, делаются незаметными. С другой стороны, за время 1492–1495 годов почти совершенно нет более или менее значительных наданий православным, кроме упомянутой отдачи Полонного «в держанье» кн. Острожским и льгот жителям Владимира[105]. Судя по тону частных актов и по донесениям Шестакова в Москву, литовские православные чувствовали, что гроза надвигается, и жили под гнетущим ожиданием чего-то дурного.

Вместе с прибытием Елены возникли надежды православных на улучшение их положения. Эти надежды начали оправдываться уже в силу необходимости – окружить православную русскую княжну православными же людьми; но дальнейшее улучшение произошло благодаря особому стечению политических обстоятельств, о чем скажем ниже.

Родство с Александром нисколько не мешало Иоанну продолжать свою систему ослабления Литвы татарами. Действительно, набеги их продолжаются непрерывно, но Иоанн, вопреки договору с Литвою, не только не помогает ей, но даже в Крыму двуличничает с ханом[106]. В 1495 году татары сделали вторжение в Галицию и Волынь, прошли вплоть до Корца, но были поражены русскими силами под предводительством кн. Семена Юрьевича Гольшанского. Набег следующего года был гораздо серьезнее: татары дошли до Луцка, сожгли Жидичинский монастырь и осадили в Ровенском замке русских князей и панов: Сем. Ю. Гольшанского, Вас. Хребтовича, К.И. Острожского и других. Вылазки не удались, и русские должны были заплатить татарам откуп; последние, предав город огню, удалились. Несмотря на неудачу русских, этот татарский набег послужил началом возвышения Конст. Ив. Острожского. 10 июня 1496 года Александр дает ему второе наданье, но уже лично, – именья Вздолбицу и Глинско-Луцкого повета – со всем округом, «в держанье» на тех же основаниях, на каких раньше ими пользовался Олизар Шилович, причем эти именья даются Константину Ивановичу пожизненно[107].

Набеги следующего, 1497 года опять были вынесены русскими только на одних своих плечах. Небольшой мартовский набег был отражен К.И. Острожским, который разбил татарский загон у Подонного. В апреле и мае набег был серьезнее: татары проникли вглубь Литвы, за Припять. Волынские князья и дворяне, во главе с братьями Острожскими, разбили загоны в двух местах, на р. Сороке и на р. Уше. Но северные загоны не встретили сопротивления, и жертвою их пал митрополит Макарий, убит 1 мая на пути из Вильны в Киев[108]. Страшный набег следующего года, когда, по словам летописца, «убитые лежали по дорогам, как снопы, вплоть до Перемышля и Канчуги», а жители хотели совершенно выселиться из страны, только отчасти захватил Волынь и Литовскую Русь[109]

Если эти бедствия выдвигали на вид службу русских, то гораздо рельефнее Александр заметил это, равно как и их преданность и готовность повиновения себе, и притом в противовес неповиновению римско-католиков, во время молдавского похода 1497 года, имевшего гораздо большее значение для русского дела в Литве, чем это кажется на первый взгляд. Во время этого похода Александр лично испытал все значение русских и того дуализма в своем государстве, о котором мы выше говорили.

Беспокойства со стороны Стефана Волошского, сожжение им Брацлава и набеги на Польшу привели к тому, что после напрасных просьб о помощи Москвы[110] в ноябре 1496 года состоялся сейм в Парчове, где собрались три брата – Ян Альбрехт, Александр и Сигизмунд. В глубокой тайне король польский уговорился с Александром предпринять совместный поход на Молдавию и наказать Стефана. Тайна эта соблюдалась весьма строго, ввиду возможного и нежелательного вмешательства Иоанна III, родственника и приятеля Стефана. Александр старался обмануть бдительность Москвы извещением о необходимости двинуться с войсками на юг ввиду перехода турок чрез Дунай. В августе 1497 года, когда Александр выступил в поход, в Москве уже узнали о его цели и «в борзе» послали к Александру гонца с требованием не ходить на Стефана. Московский гонец нашел Александра уже далеко за Луцком, после того как в литовском войске произошел раскол, вызванный требованием рады указать цель похода. Наивный рассказ летописца о последнем событии таков: «…и коли пришел князь велики Алексанро под Браславлем к реце Бугу, и панове Литовский почали его пытати: Милостивы господару наш! куды твоя милость вдеш с нами. И князь Александро рекл, коли-бы умысл мой, кошуля моя, которая на мне ест, ведала, я бых и тую зжох: и панове рекли, колиж ты господар наш нам рады а вмыслу своего не поведаешь, мы вой не хочем за реку Буг и ты». Такое решение рады и прибытие гонца от грозного тестя поставили Александра в весьма затруднительное положение: приходилось или изменить слову и оставить брата на гибель, или же вызвать вражду рады и московского князя. Из этого затруднения выручили Александра русские князья. Семен Иванович Можайский, Вас. Ив. Шемячич, Ст. Петр. Кишка, тогда еще только наместник лидский, и многие волынские князья и дворяне поспешили на помощь Яну Альбрехту, Александр же занялся укреплением Брацлава. Но