Тайна Лукичёвского Беловодья - Евгений Калачев Страница 44

ситцевого платья, да еще в туфлях на небольших, но каблучках, с ребенком, державшимся за ручку, все разговоры были забыты, не говоря уже про игру, и всё мужское внимание было обращено лишь на них, точнее, на неё. И в этот миг стрелы Купидона почти наверняка стали ранить огрубевшие мужские сердца, а некоторые стрелы были жестоки и точны, пронзив сердца насквозь.

– Я вам покажу, кобели, – шепотом сказала Василиса Васильевна, грозя кулаком за спиной Антонины, когда они проходили мимо.

Среди мужиков, глазевших на Антонину, выделялся своим поведением один в блатной серой кепке, надетой чуть на бекрень. И был он хоть и не самого высокого роста и не самого мощного телосложения, но был достаточно жилист и нагловат и имел «школу» лагерного общения. Вытащив из-за пояса нож, он с силой воткнул его в деревянный стол:

– Ша! Баба будет моей, – сказал он и, глядя по сторонам, улыбнулся рандолевой улыбкой.

– А чё за нож-то сразу хвататься, Фикса? – воспротивился один из мужиков, поднимаясь со скамейки. – Корешей на бабу што ли променял?.. Как-то не по-людски это: баба сегодня есть, а завтра – нет, а кореша всегда рядом.

– Ты прав, Сохатый, кореша всегда ближе, – сверкнул зубом из цыганского золота Фикса. – А вдруг я с серьезными намерениями? Женюсь и всех корешей на свадьбу приглашу! Денег на спирт и жратву не пожалею – неделю будем гулять! – улыбнулся Фикса.

– Ну, так бы сразу и сказал, – дал заднюю Сохатый. – А то мы тут с пацанами забеспокоились было, но будь поосторожней, с бабой-то. Сам знаешь, что бывает с теми, кто в лагерь попадает из-за несогласия бабского.

Сам поселок леспромхоза, на взгляд новых жителей, вид имел нефотогеничный: отсутствие улицы разрешало тракторам и лесовозам ездить где угодно, оставляя грязные глубокие колеи и возле жилых бараков, и возле кухни-столовой, и возле складов. Более-менее утрамбованные деревянными спиленными кругляшами, а потому сухими, были площадки лишь у конторы да возле причала с одиноко стоящим краном. Кругом, несмотря на то что территория поселка регулярно убиралась, были видны остатки хлыстов, огрызков бревен. А уж мелкие сучья и остатки коры составляли почти повсеместное покрытие грунта поселка, оставляя для зеленого травяного покрова лишь небольшие случайно разбросанные островки. Но на этих весьма скудных и притесняемых человеком пространствах гудела, порхала, стрекотала дикая и естественная жизнь насекомых, собирающих нектар диких цветов. А что уж говорить про то, что творилось за условными границами поселка?

Здесь для Егоркиного свежего не замыленного еще взгляда открывалась совсем чудная картина. Сразу за околицей вставали ровными высоченными рядами вековые деревья, которые под страхом изгнания из поселка и, естественно, с денежной работы рубить было запрещено – заготовка древесины шла в глубине тайги, оставляя вокруг поселка километровое зеленое полукольцо. Этот остроконечный хвойный ряд подходил вплотную к Обскому затону, глубокая вода которого была совершенно тиха и, несмотря на старые затонувшие бревна, была чиста и, хотя была непрозрачна, на солнце, казалось, светилась изнутри, из глубины, светилась своей природной чистотой и объемом. И было понятно, что затон, несмотря на деятельность человека, кишел рыбой – уж слишком удобным он был и для нереста, и для выроста молодняка, и для нагула взрослых особей. Низко над водой беззвучно кружили насекомые, которые становились добычей для таежных птиц, которые налетали с высоких деревьев, и для рыб, которые плавились, звонко шлепая хвостами по воде, выпрыгивали из неведомых глубин и, схватив цепкими рыбьими губами насекомое, падали в воду, оставляя круги на гладкой поверхности. Егорка всё это видел впервые, был заворожен таким открытием, и его еще совсем незаполненная память фотографировала чудные картины, а душа, совсем юная, воспарила над телом и любовалась всем этим чудным миром яркого белого солнца, высокого летнего голубого неба, зеленого океана тайги и бескрайнего моря реки. Почему моря? Да потому, что Обский затон был длинным, вытянутым, переходящим в реку. И отсюда многокилометровый водный горизонт, не имеющий береговых преград, казался настоящим морем. Моря, пусть и с пресной водой.

– Сынок, вернись на землю, – потянув за ручку, сказала Антонина.

Остановившаяся тоже Василиса Васильевна улыбнулась, глядя на Егорку.

– Пусть помечтает, спешить, особо некуда.

– Он не мечтает – он летает, – сказала негромко Антонина.

– Как? – не поняла Василиса Васильевна.

– Он сильно болел – двухстороннее воспаление легких было, и он умер. Прямо у меня на руках. Глазки закатились, судороги пошли по всему телу… Хорошо, что в больнице были, врач прибежала – стала массаж на сердце делать, искусственное дыхание, через две минуты только откачали. А через полгода, когда он уже стал хорошо говорить, вдруг спрашивает у меня:

– Мама, а почему ты тогда плакала?

– Когда? – спрашиваю я.

– В больнице. Я полетел и все видел: и тебя, и тетю врача…

– Я опешила и спрашиваю: «А куда ты полетел, сынок?»

– Вверх, – говорит.

– А почему не улетел?

– Тебя жалко стало, – отвечает.

Василиса Васильевна покачала головой:

– И что, он с тех пор таким стал?

– Каким?.. Он нормальный!

– Ну, летает? – улыбнулась Василиса Васильевна.

– Не знаю, может, он таким был с рождения – грудным же был до болезни, постоянно растет, поведение тоже меняется, – сказала Антонина.

Василиса Васильевна погладила Егорку по голове, вздохнула:

– А я своих внуков не вижу совсем, сюда не приезжают, и я все никак не соберусь к ним, в город…

На складе Антонина получила спецодежду, включая кирзовые сапоги, телогрейку и шапку-ушанку, постельное белье, матрас, две подушки, одеяло, чистое десятилитровое ведро, две металлические кружки, по две ложки, вилки, тарелки.

– Сама готовить, наверное, не будешь? – спросила Василиса Васильевна.

– Почему? Я хорошо готовлю, – сказала Антонина.

– У нас все едят в столовой. Ну ладно, вот вам маленькая кастрюля на всякий случай. И вот здесь распишись.

Антонина расписалась в расходной ведомости чернильным карандашом, взглянула на вещи.

– За раз и не перетащим.

– А вы одну ходку сделайте, потом приходите в столовую, поедите, я пока разогрею для вас чего-нибудь, потом вторую ходку сделаете и приходите на обед, опять в столовую. Только переоденься – не гарцуй здесь в платьишке.

Со склада Антонина с Егоркой шли медленно. Егорка держался за дужку ведра, в которое Антонина сложила посуду, вилки, ложки, чайник и кастрюльку. Второй рукой Антонина держала прижатую к боку спецодежду, завернутую в телогрейку, сапоги, перевязанные веревкой, висели на плече.

Увидев их, к ним, как петух перед курицей, наступая на полную ступню и выгнув впалую от природы грудь, важно подошел Фикса.

– Вам помочь, мадам?

– У меня есть помощник, – сказала Антонина и ускорила шаг.

Фикса оглянулся на мужиков, которые