Тайна Лукичёвского Беловодья - Евгений Калачев Страница 24

Следов крупного зверя видно не было, а то, что были видны следы мелких зверушек и птиц, так это только радовало: сестренки обожали и белочек с пушистыми хвостами, и белых зимой зайчиков, и даже рыжих лисиц, которые охотились на этих зайчиков. А что уж говорить про веселых синичек и красногрудых снегирей или про желто-красноголовых юрких щеглов, которые налетают за семенами на высокую траву, или свиристелей и дроздов, которые обожают красные гроздья дикой рябины или мягкие от мороза, если их, конечно, растаять, плоды яблони-дички.

Увидев в лунном свете скит, восьмилетняя Пелагея обессиленно выпустила из рук котомку и замерла, потому что сил двигаться у нее уже не было.

Трехлетняя Маруся оглянулась на старшую сестренку: «Дошли до места или нет?» и, поняв по вдруг расслабленной от усталости фигуре Пелагеи, широко зевнула, но из последних сил, покачиваясь, пошла, прижимая икону Спаса к черному на фоне белого снега срубу. Снега здесь, за вторым перевалом, на широкой седловине, было намного больше – он был почти вровень с её валенками, но он был еще совсем свежим, а потому рыхлым, не затрудняющим движения.

Евдокия, держа наперевес карабин, двинулась вслед за Марусей, но та, не зная, с какой стороны вход, остановилась.

Евдокия прислушалась – стояла зимняя звенящая тишина, оглянулась. Пелагея, словно заснув стоя, неподвижно стояла на том же месте. Евдокия сказала негромко Марусе:

– Стой здесь. – Вернулась за Пелагеей, закинула карабин на плечо, подняла со снега котомку, второй рукой обняла сестренку: – Сейчас печку растопим и будем спать. – И повела её к срубу.

Низенькая входная дверь была подоткнута той же палкой с рогулькой на конце, которую вырубил летом отец из верхушки упавшей березы, значит, здесь после них никого не было. Евдокия убрала палку, перекрестилась, открыла дверь, первой вошла в монашескую келью, перекрестилась на иконостас – расположение она помнила еще с лета, поставила к бревенчатой стене карабин, стянула со спины большой мешок, положила его на настил. У нее появилось почти непреодолимое желание лечь на этот настил и крепко-крепко уснуть, но, пересилив это искусительное желание, которое привело бы их всех к гибели, она вернулась ко входу, подняла со снега котомку, которую она выпустила из рук, когда открывала дверь, сказала:

– Слава богу, дошли! Еще чуть-чуть – и будем отдыхать!

Сестренки вошли в келью, Евдокия, перекрестившись, взяла у Маруси икону Спаса, поставила её на полочку иконостаса, опять перекрестилась, потом достала из кармана полушубка коробок спичек, чиркнула спичкой. Спичка вспыхнула с первого раза, Евдокия подожгла фитиль свечки, яркое, после ночной тьмы, стоявшей в келье, пламя, разгоняя тени, заиграло отблесками желтого теплого света на иконах, на стенах, на скудной мебели их пристанища. Евдокия помогла снять со спин сестренок котомки, положила их на скамейку, из своего мешка достала большое верблюжье одеяло, но раскладывать его на настиле не стала, а, осмотревшись, увидела у печки два веника. Взяв веник посвежее, вышла с ним на улицу, на всякий случай почистила его о снег и, вернувшись в келью, аккуратно смела пыль с настила.

– Все, можете залазить, пока не раздевайтесь, а чтобы не простыть – накиньте сверху одеяло. – Да, Пелагея, отвяжи от пояса котелок. Ночью за водой на родник я не пойду – чай сегодня будем кипятить из снега.

Пока сестренка отвязывала котелок, Евдокия подошла к печке, открыла на трубе заслонку, открыла дверцу топки. Рядом с печкой лежали три сухих полена, береста. Она положила в топку кусок бересты, сверху наложила лучины, которую нащипала большим ножом от полена, чиркнула спичкой. Береста и сухая лучина, потрескивая, вспыхнули, словно порох, ярко осветив теперь уже все помещение. Евдокия аккуратно положила сверху два полена, прикрыла дверцу.

– Все, сестренки, скоро будет жарко, но вы не раздевайтесь – дерево должно прогреться! А я быстро принесу еще дров и снега наберу в котелки.

И только тут Евдокия увидела, что входная дверь в келью распахнута настежь. И она поняла, что её подспудно беспокоило, пока она зажигала свечу, доставала одеяло из мешка с лямками, пока растапливала печь, – она поняла, что чувствовала все это время чей-то взгляд – незнакомый и настороженный, совсем бесстрашно-дикий, но вместе с тем и осмысленный. От этого Евдокии стало немного не по себе, и, если бы это она почувствовала где-нибудь в тайге или в горах, она, конечно, перепугалась бы сильно, но здесь, в келье, у нее за спиной был иконостас и горевшая свеча, младшие сестренки, которые обессилили так, что им было уже все равно: смотрит на них кто неизведанный и потому страшный или нет, трещавшая сухими поленьями печь, от которой теплый, еще слегка влажный, словно дымка, воздух поднимался к низкому, тяжелому, а потому прочному потолку. В конце концов рядом у стены стоял заряженный мощными патронами карабин, пуля которого с близкого расстояния убьет любого зверя на этой земле. Евдокия пристально смотрела в проем двери, но не видела того, кто смотрит на нее, наверное, в тот момент ей не дано было это видеть. Как не видела она никакого движения там, за пределами кельи. И она поняла, что бояться этого неосознанного еще ею взгляда ей не надо, и она, поклонившись – проем двери был низким, шагнула на улицу, прошла до дровяника, где набрала охапку поленьев, а потом натромбовала полные котелки снега.

А утром сестренки обнаружили возле кельи, на снегу, следы гигантского волка. А потом, когда Евдокия принесла с родника ведро воды и поставила варить с сухим молоком кашу из пшена, с низкого неба, затянутого с утра серыми тучами, повалил снег. Снег заваливал и малоснежные по сих пор перевалы, и звериную тропу, которую теперь даже знающий сюда дорогу человек не мог определить на глаз, и следы гигантского волка, и их следы, идущие через два перевала к скиту. И снег был спасением не только для сестренок – теперь даже на лошадях сюда было добраться трудно, а когда снег затвердеет – и вовсе невозможно, но и для всего живого. Снег укрывал от морозов и корни растений, и многочисленных мелких грызунов: мышей и бурундуков, которые, впрочем, уже залегли в зимнюю спячку, и куропаток, которые пробивали под снегом глубокие туннели, и даже берлогу хозяина тайги – медведя…

Семен проснулся, тряхнул головой.

«Совсем, что ли, с ума схожу? – подумал он. – И за что мне Господь посылает такие сны, как наяву? Зачем? И к чему бы это?»

Он посмотрел в окно, сжал пальцы в фиги