Тайна Лукичёвского Беловодья - Евгений Калачев Страница 23

Тропа была звериной, но свежих следов на тропе сначала не было: копытный зверь – марал, козел, косуля и кабарга – не проходил, а мелкий, пока снег был неглубок, заяц, лиса и куропатка, испещрил белое пространство вокруг.

Но все стало меняться, когда они миновали второй перевал и перед ними открылась широкая долина, впрочем, не ровная абсолютно, со вздымающимися то здесь, то там, поросшими густой тайгой горами, которые были намного ниже, чем оба этих перевала, которые они уже прошли, потому что эти перевалы являлись водоразделами: если раньше все ручьи и речки текли к Большой реке, теперь вся вода стремилась к Большому озеру, которое было еще очень далеко. Так вот, в этом месте, на тропе, они увидели свежий след марала, потом тропу пересек след горного козла, рядом с которым тянулся свежий след крупной собаки. Но даже восьмилетняя Пелагея понимала, что здесь собак нет – место-то совсем безлюдное.

– Дуня, – позвала негромко Пелагея.

– Что? – остановилась Евдокия.

– Дай котомку, – попросила Пелагея.

Евдокия передала котомку сестре, сняла карабин, передернула затвор, вогнав патрон в патронник. Некоторое время они шли медленно, настороженно. Солнце, как это бывает в конце декабря, стремительно село за горы, но было еще некоторое время светло благодаря белому снегу, который отражал свет невидимого уже солнца.

А тропа опять не стала спускаться резко вниз, напрямую, как протоптал бы неопытный человек, а шла по склону горы, лишь плавно спускаясь вниз или, так же плавно делая ответвление, поднималась на гребень хребта.

Евдокия хорошо помнила, где находится скит. Отсюда, когда она бывала здесь вместе с родителями, казалось, было уже совсем близко. Но сейчас было по-другому. Не было рядом ни родителей, ни даже старших братьев, и короткий день закончился. Лютый мороз устремился с небес на землю, от которого в логах деревья начали трещать так, будто ломающийся лед на реке по весне. И почему-то на небе не было ни луны, ни звезд, будто какая-то недобрая пелена окутала землю. Евдокия пропустила вперед сестренок, указывая рукой дорогу, когда они оглядывались, шла с карабином в руках, напряженно прислушиваясь и вглядываясь в пелену, будто можно было услышать, подкрадывающегося лютого зверя. От напряжения она устала так, как не уставала всю эту дорогу. И тогда решилась довериться Богу. Сняла мешок из-за спины, достала упакованную в одеяло икону Спаса, перекрестилась двумя перстами:

– Защити нас, Господи! – И, посмотрев на младшую сестренку, спросила: – Маруся, ты сможешь нести икону?

– А как её нести?

– Прислони к груди и иди. А мы за тобой.

И лишь Маруся сделала первый шаг, на небе вдруг появились яркие звезды, а вслед за ними и желтая яркая луна, и стало светло, почти как днем. Из-за хребта донесся вой волка, но сестренки, будто у них появилось второе дыхание, быстро шли по тропе, которая вскоре вывела их на ровную седловину между вершин хребта, где располагался скит.

Скит был скрыт от редкого случайного прохожего, идущего по звериной тропе, густым молодым ельником, но сам находился на небольшой таежной полянке, которая в солнечный день была полна света, отчего на ней летом буйно росло разнотравье, которое все теплое время года цвело таежными цветами, на которые слетались дикие пчелы и шмели, бабочки и прочие любители сладкого нектара и пыльцы. На краю, в самом низком месте, этой уютной полянки бил родник, который углубили, чтобы можно было черпать воду ведром, монахи-отшельники, крепители старой веры, которые и построили этот скит еще в конце девятнадцатого века. Могила одного из них находилась на другом краю полянки, на небольшой возвышенности. Над могилой стоял в человеческий рост крест из лиственницы, который от жары, мороза и от дождей немного растрескался, но не стал от этого менее прочным, а наоборот, затвердел, как камень. Второй монах-отшельник, который был моложе первого, ушел вместе с братьями отца сестренок в Монголию еще до их рождения.

Главное строение скита представляло из себя прочный, законопаченный мхом сруб, крытый от непогоды поверх прочных полубревен берестой, с низкой, но прочной дверью и узким застекленным окном, чтобы хозяин тайги не мог покуситься на провизию. Внутри довольно-таки просторного помещения располагалась печь, сложенная из камня песчаника с глиной с чугунной плитой и дверцей топки. Поддувало прикрывалось металлической заслонкой. Печь была при входе. Напротив, у другой стены, был умывальник, рядом с которым, в углу, стояла чурка с ведром, накрытым крышкой. Под узким окошком, которое смотрело на юг, стоял большой стол с двумя лавками с двух сторон, у другой стены от стола располагался просторный настил для сна, а на восточной стене был небольшой иконостас с одной уцелевшей старой потемневшей от времени металлической иконой, а перед иконостасом находился аналой – подставка для церковных книг, на верхней дощечке которого стояла оплавившаяся толстая свеча.

Рядом с основным срубом, который являлся и кельей для жилья монахов, и молельным местом, располагался дровяник, примыкающий к сараю, в котором хранились разные необходимые в хозяйстве приспособления: лопаты, грабли, большая зубчатая пила, старые ведра, чуть поодаль от сарая был сбитый из самодельных досок туалет, а метрах в двадцати от сруба, в самом нижнем месте полянки, стоял еще один небольшой сруб – это была баня, которая топилась по-черному, и постирочная заодно.

А все пространство между основным срубом и баней занимал когда-то огород, который за много лет зарос высокой травой, но почва которого была мягка и плодородна до сих пор. Евдокия это помнила еще с лета, когда они с отцом и старшими братьями приходили в скит, чтобы посмотреть, не течет ли крыша у срубов, не поселился ли зверь, используя срубы под логово, ну и заодно подчистить полянку от валежника, пустив его на дрова.

Евдокия вспомнила, как она отбирала ручку пилы у среднего брата, чтобы напилить чурок, потому что братья это делали легко и весело, вытягивая по очереди длинную пилу на себя, из-под острых зубьев которой вылетали веселые желтые опилки. И ей хотелось участвовать в этом веселье! А жизнь-то вон как поворачивалась: то, что было летней забавой, зимой обернулось жизненной необходимостью. И Евдокия мысленно поблагодарила Бога.

«Слава тебе, Господи, – благодарю тебя, Господи!.. Только ты, Господи, знаешь, что с нами будет!» – уже совсем по-взрослому подумала она и