Творения. Том второй: АСКЕТИЧЕСКИЕ ТВОРЕНИЯ. ПИСЬМА. Приложение: Святитель Амфилохий, епископ Иконийский. Статьи о свт. Василии Великом. - Борисов Страница 199

Что касается до брата Григория,[939] то и мне было бы желательно, чтобы он управлял церковью соразмерно его силам; а таковой была бы разве вся воедино собранная [940] под солнцем Церковь. Но так как сие невозможно, то пусть будет епископом, не по месту уважаемым, но доставляющим уважение месту. Ибо в подлинном смысле велик тот, кто не только достаточен для великих дел, но силою своею и малое делает великим. Что же надобно сделать с Палматием,[941] который после стольких братских увещаний услуживает еще Максиму [942] в гонениях? Впрочем, и теперь не ленятся писать к нему, потому что видеться с ним не дозволяют и телесная немощь,[943] и домашние заботы.[944] Но знай, боголюбивейший отец, что дела наши имеют великую нужду в твоем присутствии и что тебе необходимо еще раз утрудить честную старость свою, чтобы поддержать колеблющуюся уже и близкую к падению Каппадокию.

99. К Терентию, комиту [945] (95)

Оправдывается в том, что не мог дать епископов Армении, как предписано было императором, и слагает вину на епископа Феодота, который не хотел иметь общения с св. Василием по причине общения его с Евстафием, потом перечисляет, что сделано им в пользу церкви Армении, во время пребывания его в Самосатах. (Писано в 372 г.)

1. Весьма много прилагал я старания оказаться послушным, хотя бы отчасти, и царскому указу, и дружескому письму твоей досточестности, как уверенный, что всякое твое слово и всякая мысль исполнены правого намерения и доброго разумения; однако же не мог привести в действие усердного своего желания. А первой и самой верной причиной тому – мои грехи (τὰ διαβήματα), которые везде меня предваряют и препинают на каждом шагу; второй же причиной – отчуждение от меня епископа, который дан мне в содействие. Ибо не знаю, что сделалось с достопочтеннейшим братом нашим Феодотом,[946] который сначала обещался во всем мне содействовать и усердно сопровождал меня из Гитас до Никополя, но как скоро увидел меня в этом городе, так возгнушался мною и до того убоялся грехов моих, что не допустил меня с собой ни к утренней, ни к вечерней молитве, в чем относительно меня поступил он, правда, справедливо и сообразно с моей жизнью, но не подумав о том, полезно ли сие для общего состояния церквей. Причину же на сие выставляет мне ту, что принял я в общение достопочтеннейшего епископа Евстафия. Но дело было у меня так.

2. Приглашенный на Собор, который был созван братом Феодотом, и подвигнутый любовью с послушанием исполнить приглашение, чтобы не подумали о нашем собрании, будто сходимся без дела и понапрасну, постарался я вступить в собеседование с упомянутым выше братом Евстафием. Я поставил ему на вид обвинения касательно веры, выдвигаемые против него братом Феодотом и его окружением,[947] и требовал: если следует правой вере, то объявить мне о сем, чтобы мог я быть с ним в общении; а если чужд нам по вере, то знать наверное, что и я буду для него чуждым. Итак, речей у нас между собой было много; весь этот день проведен в рассуждениях о сем; и когда наступил уже вечер, мы разошлись, не приведя своего разговора к желаемому концу. На следующий же день, начав опять заседание с утра, стали беседовать о том же; к нам присоединился уже и брат Пимений,[948] пресвитер севастийский, и сильно держал слово против меня. Таким образом, понемногу и сам себя оправдывал я, в чем думали они обвинять меня, и их приводил к согласию с требуемым мною; и по благодати Господа оказалось, что мы даже и в малейшем не разногласим между собою. Итак, около девятого почти часа восстали мы на молитву, принося благодарение Господу, подающему, что и мыслим едино, и говорим едино! Сверх того мне надобно было взять у Евстафия и письменное какое-либо исповедание, чтобы согласие его сделалось известным и его противникам и чтобы у прочих было достаточное доказательство намерений сего мужа. Но для большей точности вознамеривался я, встретившись с братиями, бывшими с Феодотом, взять у них письменное изложение веры и предложить оное упомянутому Евстафию, чтобы достигнуть вместе и того и другого – и Евстафием исповедана была правая вера, и братия несомненно убедились, не имея никакого повода к прекословию, когда Евстафием приняты собственные их предложения. Впрочем, прежде чем выяснили и что побудило меня к собеседованию, бывшие с епископом Феодотом не соблаговолили [949] пригласить меня на Собор. С половины пути воротился я назад, приведенный в уныние тем, что труды мои о мире церквей делаются бесплодными [950] (ἀτελεῖς).

3. После сего, поскольку настояла нужда мне идти в Армению, зная особенный нрав Феодота и желая при достойном веры свидетеле [951] как сам оправдаться в своем поступке, так и его вывести из сомнения, пришел я в Гитасы – село, принадлежащее боголюбивейшему епископу Мелетию, где со мною был и этот вышеупомянутый Феодот. И таким образом, поелику он обвинял меня за связь с Евстафием, рассказал я там об успехе моего собеседования,[952] а именно, что нашел Евстафия во всем с ними единомысленным. Феодот утверждал, что Евстафий, расставшись со мною, отрекся от сего единомыслия и сам подтвердил собственным ученикам своим, что касательно веры ни в чем со мною не согласен. Я стал возражать на сие; и смотри, досточудный мой, не весьма ли справедливы и неоспоримы ответы, какие я сделал на это? Я говорил: «Заключая по постоянству сего человека во всем другом, уверен я, что не так легко меняет он мысли свои и не станет ныне исповедовать, а завтра отрицать, что сам сказал; это человек, который и в неважном чем-нибудь избегает лжи как чего-то страшного, паче никогда не захочет противиться истине в предметах такой важности и всеми столько утверждаемых. А если бы случилось, что справедливо разглашаемое вами, то надобно предложить ему писание, заключающее в себе полное изложение