Творения. Том второй: АСКЕТИЧЕСКИЕ ТВОРЕНИЯ. ПИСЬМА. Приложение: Святитель Амфилохий, епископ Иконийский. Статьи о свт. Василии Великом. - Борисов Страница 172

самым заклятым врагам, но с подобающей искренностью; так что и обличаем друг друга, если это необходимо, и когда порицаем, испытываем любовь не меньшую, чем ближайшие друзья. Поэтому для нас возможно (и да не возникнет зависть вследствие моих слов!) и во время отдыха предаваться занятиям, и при занятости не утомляться от труда, и спать безмятежно, поскольку и пробудившись не столько ради самого себя я пробуждаюсь, но, как и подобает, для всех остальных.

Возможно, я уже наскучил тебе своим пустословием и написал много вздора, страдая от недостатка ума (поскольку расхвалил себя, подобно Астидаманту)[717], однако я пишу это для того, чтобы убедить тебя, что твое присутствие, как человека мудрого, будет для меня значительно полезнее и не отнимет времени. И как я уже сказал, поспеши, воспользовавшись государственным транспортом.[718] Проведя с нами столько времени, сколько тебе будет угодно, ты отправишься куда пожелаешь, а я, как и положено, обеспечу тебе транспорт.

40. Юлиан к Василию [719]

Юлиан похваляется своим спокойствием, силой и властью, ожиданием покорить Сапора, а также индийцев и сарацинов, наконец происхождением от Констанция; и обвиняет Василия в бесстыдстве, что тот настолько им пренебрегает. Уверенно приказывает, чтобы ему при прохождении Кесарии была выплачена тысяча фунтов золота. Угрожает Василию прещениями, если он не сделает это. Добавляет, что он понял прочтенное и осудил это. (Писано, возможно, в июне или июле 362 г.)

Хотя я вплоть до настоящего времени проявлял присущие мне еще с детства чувства мягкости и человеколюбия, я подчинил своей власти всех живущих под солнцем. И вот – всякое варварское племя вплоть до границ Океана припало к моим стопам с дарами. Равным образом и сагадары, живущие вдоль Дуная, народ, наружностью и узорами совершенно схожий со скарабеями (εὐμορφοποικιλοκανθαρόμορφοι), чья наружность не схожа с человеческой и чьи черты свирепы, в настоящее время пали ниц перед моими стопами, обещая мне сделать все, что полагается, для моей царской власти. Но не одно только это меня привлекает – я должен как можно скорее овладеть державой персов и обратить в бегство Сапора, этого потомка Дария, покуда он не станет моим данником и не начнет выплачивать мне налоги. В то же самое время я должен разорить области индийцев и сарацинов, пока и они во вторую очередь не станут моими данниками и налогоплательщиками.

Но ты сам намного превзошел силу их дерзости; утверждая, что облачился в благочестие, но скрывая при этом бесстыдство, повсюду разглашаешь, будто бы я недостоин быть императором римлян. Или ты сам не знаешь, что я потомок владетельного Констанция?[720] И хотя нам известно все упомянутое относительно тебя, мы все еще не отказались от того расположения, которое питали друг к другу в юности. Итак, по изволению моей человеколюбивой воли я повелеваю, чтобы ты выплатил мне тысячу фунтов золота в то время, когда я буду проезжать Кесарию и пока я еще буду на большой дороге, поскольку со всей быстротой стремлюсь на войну с персами. Если же ты этого не сделаешь, я готов разрушить всю без остатка Кесарию, низвергнуть ее воздвигнутые в древние времена прекрасные сооружения и на их месте воздвигнуть храмы и изваяния, чтобы убедить всех подчиняться императору римлян и не превозноситься. Итак, отмерив, взвесив, уравновесив на весах и отсчитав указанную сумму, безбоязненно отошли ее ко мне вместе с верным тебе слугой, запечатав своим перстнем, так что я, признав, хоть и поздно, стесненность настоящего положения, буду мягок к твоим ошибкам. Прочтенное понял и вынес вердикт.

41. Василий к Юлиану, о том же предмете

Василий открыто порицает нечестие Юлиана; осмеивает приказание получить такое количество золота от людей, живущих сельским хозяйством. Сомневается, что при нечестивом отношении Юлиана к Богу принесет какую-либо пользу указ против отравителей. Наконец заявляет, что тот не понял, что прочитал, ибо если бы понял, то не подлежал бы осуждению.

Невелики подвиги того успеха, которым ты наслаждаешься, и уж совсем незначительны те, которые ты совершил, подвизаясь против нас, и даже не против нас, а против себя самого. Что же касается меня, то всякий раз, как я подумаю, что ты облачен в порфиру, а твоя нечестивая голова украшена венком, меня охватывает трепет, поскольку все это без благочестия не приносит чести, но лишь бесчестит твою царскую власть. Однако ты сам, после своего возвращения и получения высшей власти (хотя привлекли тебя к ней злобные и ненавидящие благо демоны), не только стал считать себя стоящим выше человеческой природы, но и восстал против Бога и принялся оскорблять Мать и Кормилицу всех людей, Церковь, потребовав у меня, человека в высшей степени скромного, отправить тебе тысячу фунтов золота, выбрав предлогом донос на меня.

Но не вес золота потряс мою душу, хотя он сам по себе весьма велик, но заставило меня горько плакать твое столь быстрое падение. Я вспоминал, как я сам и твое вседостоинство изучали священные и наилучшие сочинения. Каждый из нас читал Святые и Боговдохновенные Писания, и тогда ничто от тебя не ускользало, теперь же ты стал беззащитным, осажденный таким высокомерием. Еще позавчера, муж человеколюбивейший, ты знал, что мы не склонны жить в стремлении к собиранию богатств, а сегодня потребовал от нас тысячу фунтов золота. Удовольствуйся же тем, муж кротчайший, чтобы пощадить нас, у которых все достояние, если пожелать его проесть за сегодняшний день, будет для того недостаточным. Ибо поварское искусство у нас, как тому и следует быть, находится в небрежении, и нож повара не знаком с кровью. Лучшими нашими яствами, в которых не ощущаем недостатка, являются листья трав с грубым хлебом и испорченным вином, так что наши чувства не столь притуплены чревоугодием, чтобы посвятить нашу жизнь безумию.

Лавс, твой прославленный трибун и верный спутник в трудах, сообщил мне и следующее: будто бы некая женщина добилась приема у твоего человеколюбия по вопросу об отравлении ее сына. И что было тобой вынесено постановление: отравителям не позволено жить, живущие должны быть уничтожены, а в живых оставлены только те, которые приговорены к битве с дикими зверями на арене. Это постановление, совершенно справедливо вынесенное тобой, озадачило меня. Достойно сильнейшего смеха то, что ты пытаешься лечить столь тяжелые раны таким ничтожным средством. После того как ты оскорбил Бога, совершенно бесполезно оказывать попечение вдовам и сиротам. Ибо первое безумно и опасно, а второе приличествует человеку сострадательному