Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон Страница 2

– Благородный Муса́![12] – отвечал Альмамен. – Ты напрасно опасаешься, что мой голос может ослабить то воодушевление, которое твой вселил в сердце Боабдиля. Увы! Если б обращали внимание на мои советы, то, поверь мне, воины Гренады меньше рассуждали бы про Мусу и больше говорили о своем государе. Но судьбе или Аллаху было угодно, чтобы на шатающийся трон династии воссел тот, кто при всей своей храбрости слаб силами, а при всей своей мудрости является лишь мечтателем. Ты же врожденные недостатки характера приписываешь влиянию моих советов. Разве это справедливо?

Муса устремил испытующий взор на лицо Альмамена, затем мягко положил руку на плечо волшебника и произнес:

– Чужеземец, если ты нас дурачишь, то знай, что эта рука, заставившая расколоться столько неприятельских шлемов, никогда не пощадит чалмы изменника!

– Знай и ты, надменный принц, – возразил Альмамен твердым и спокойным голосом, – что я только одному Аллаху даю отчет о причинах, побуждающих меня к действию. А что касается моих поступков, то я всегда сумею оправдаться перед людьми!

Сказав это, волшебник завернулся в свой длинный плащ и скрылся за густой зеленью.

Глава II

Правитель Гренады в своем дворце

В одной из роскошных зал, соединяющих в себе черты каменного грота и удобства комнаты и известных только обитателям теплого климата, отдыхал молодой мавр, погруженный в глубокую задумчивость.

Алебастровые к олонны необыкновенной белизны поддерживали потолокиз кедровых досок, раскрашенный золотом и лазурью. Ряды этих колонн, украшенные прелестной резьбой, общей для арабской архитектуры, образовывали открытые аркады, легкие и изящные, чем-то похожие на пышные виноградники Италии, чьи ветви сплетаются вверху, образуя свод. Между колоннами виднелись фонтаны, освещенные такими же алебастровыми лампадами и восхищавшие слух волшебными звуками своих журчащих вод. Одна сторона этой залы, совершенно открытая, образовала широкий и просторный балкон, висевший над извилистой рекой Дарро, и с него можно было окинуть взглядом те бесчисленные холмы, леса и апельсиновые рощи, которые доныне образуют очаровательные ландшафты Гренады.

По всей зале были расставлены диваны, обитые ценной голубой материей, щедро украшенной шитьем из золота и серебра. На одной из колонн, неподалеку от того дивана, на котором лежал мавр, висели круглый щит, легкое копье и кривая сабля – эти необходимые атрибуты мавританского воина. Все оружие было украшено редкими драгоценными камнями, и хватило бы одного взгляда на эти дорогие изделия, чтоб угадать высокое положение их владельца, даже если б его великолепная одежда не говорила об этом так же красноречиво. Перед мавром стоял ажурный серебряный столик, где лежала открытая рукопись, но этот человек, казалось, и не думал читать ее. Опершись на руку, он блуждал взорами в туманной дали, где высокие холмы, возвышаясь один над другим, неприметно сливались с темной синевой ночного небосклона.

Невозможно было смотреть на владельца этой великолепной залы без глубокого сочувствия, смешанного с печалью. На лице мавра было напечатлено то неизгладимое предчувствие мрачной судьбы, которое мы всегда находим в чертах Карла Первого, короля английского[13].

Это привлекательное лицо его носило на себе отпечаток глубокой, величественной грусти и задумчивости, которым юность и красота придавали еще более выразительности. Волосы и борода его были не черного, типичного у мавров, а темно-золотистого цвета. На широком лбу и в больших глазах выражалось вечное меланхоличное добродушие, которое редко можно встретить в мрачных чертах надменных сынов солнца. Такова была наружность Боабдиля Младшего, последнего из мавританских государей в Испании.

– Чему учат, – рассуждал он сам с собой, – эти книги, источники арабской мудрости? Презирать богатство и могущество, а свое сердце сделать государством, которое не тревожат земные страсти. Так вот в чем заключается мудрость! Но буду ли я мудрецом, если последую этим правилам?.. Увы! Весь свет назвал бы меня глупцом и безумцем. Всегда так: голос разума дает нам правила, а голос жизненного опыта заставляет нас пренебрегать ими. О великий Пророк! Какими глупцами выглядели бы люди, если бы хитрость и плутовство не прикрывали их глупость!

После этих слов, более подходящих философу, а не государю, который вот-вот лишится власти, юный монарх с досадой бросился на подушки.

Он провел несколько минут в размышлении, которое, по-видимому, еще более расстроило его. Наконец мавр снова приподнялся и вскричал:

– Душа моя жаждет упоения музыкой. Эти странствия в беспредельную область мыслей и дум утомили меня, а волны звуков наполнят мое сердце сладостной негой и оживят утомленного странника.

На едва приметный жест призвал мальчика, доселе скрывавшегося под одной из аркад. Узнав волю своего повелителя, этот слуга снова исчез, а через несколько минут раздались легкие шаги; между колоннами и у волшебных фонтанов засеменили маленькие, нежные ножки арабских невольниц.

Когда, едва касаясь пола, красавицы в своих полупрозрачных легких одеждах вошли в эту прохладную и наполненную аурой сладострастия залу, то казалось, что это были восточные пери[14], покинувшие свое волшебное царство, чтобы сократить и усладить часы отдохновения юного властелина. С ними взошла девушка необыкновенной красоты, но ростом несколько пониже своих подруг. В руке ее была мавританская лютня.

Легкая бледная улыбка оживила царственные черты Боабдиля, когда взгляд его остановился на прелестном стане и смуглом, но очаровательном лице девушки. Она одна приблизилась к монарху и, робко склонившись, поцеловала его руку. Затем красавица опять присоединилась к своим подругам и запела песню, сопровождаемую звуками серебряных бубенчиков на тех музыкальных инструментах, которые держала каждая из танцевавших девушек.

Песни Амины

I

Тихо лей серебристые волны,

О музыки сладкий поток!

На крыльях ветра, аромата полных,

Нежной Розы неси голосок.

К пристани души той несравненной

Ты неси челнок любви священной,

Песен Розы нежный дар!

II

Песнь любви поем мы – юны девы.

Там же, где блестит Аллаха трон,

Позабудешь наши ты напевы, —

Там с ветвей иной услышишь звон[15].

Мы же с беззаботною душой

Лишь поем, о милый, пред тобой.

Быть с тобою – вот наш рай!

III

В лютни звук, приятный и тоскливый,

Я хочу сейчас же превратиться,

Чтобы мне в твоей душе, мой милый,

Звуком лютни тут же очутиться.

И, как песня, в сердце