Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон Страница 3

Там, как песня, сладко умереть

В радости и упоенье.

Музыка смолкла; невольницы, как будто жезлом волшебника превращенные в алебастровые статуи, остановились, сохраняя свои очаровательные позы. Юная певица упала коленями на подушку, лежавшую у ног Боабдиля, и устремила взоры, исполненные нежности, на его задумчивое лицо. Однако именно в этот момент посреди залы внезапно очутился человек, о котором никто не докладывал.

Он был среднего роста, сухощавый, но крепкого телосложения. Широкий и длинный черный плащ, похожий на одежду армян, прикрывал его кафтан, сразу обращавший на себя внимание своим ярко-красным цветом. На широком поясе его висел небольшой золотой ключик, а по правую сторону был заткнут закривленный кинжал, щедро осыпанный драгоценными каменьями.

Какая-то резкость и выразительность, необыкновенная у испанских мавров, проявлялась во всех его чертах. У него был широкий и высокий лоб, а в глазах, темных и больших, светился ум и проницательность. Короткая, черная и гладкая борода закрывала всю нижнюю часть лица, кроме больших и полных губ, в которых ясно выражалась решительность и непоколебимая твердость характера. Орлиный нос его отличался изяществом формы, и все строение черепа (несколько крупного в сравнении с остальной фигурой) показывало необыкновенную силу и непреклонность воли.

При первом взгляде казалось, что незнакомец этот среднего возраста, но более внимательный осмотр легко позволял заметить круги под глазами и морщины на челе, означавшие лета более преклонные. Сложив руки на груди, этот человек неподвижно стоял неподалеку от монарха и в безмолвии ожидал той минуты, когда его присутствие будет замечено.

Ожидание продлилось недолго. Взоры и движения девушки, сидевшей у ног Боабдиля, привлекли внимание владетеля Гренады к тому месту, где стоял незнакомец. Глаза правителя необычайно заблестели, как только они заметили гостя.

– Добро пожаловать, Альмамен! – поспешно вскричал Боабдиль и, сказав это, сделал знак невольницам удалиться.

– Не позволишь ли мне остаться? Мне здесь так хорошо, о сокровище души моей! – произнесла певица, сидевшая у ног монарха.

– Милая Амина! – отвечал Боабдиль, нагнувшись, чтобы поцеловать ее в лоб, и приподнимая пышные локоны, осенявшие его. – Ты должна быть свидетельницей только веселых часов жизни моей. Тебе не следует знать о трудах и заботах, но прежде, чем соловей успеет пропеть луне свою прощальную песнь, я опять буду с тобой.

Амина вздохнула, встала и исчезла вместе со своими подругами.

– Друг мой, – сказал Боабдиль, оставшись один с Альмаменом, – твои советы часто вливают спокойствие в душу мою, а спокойствие в дни войны – преступление. Но что делать? Как поступить? К чему прибегнуть? Увы, в час моего рождения слишком справедливо прибавили к моему имени прозвище Несчастливый. Несчастье уже наложило свою мрачную, роковую печать на чело мое прежде, нежели уста мои могли произнести молитву против этого влияния. Мой суровый отец, грозный взгляд которого был мрачен, как взгляд ангела смерти Азраила, ненавидел меня с тех пор, когда я еще лежал в колыбели. Едва я достиг юношеского возраста, как мятежники против моей воли воспользовались моим именем, чтобы взбунтоваться против моего отца. Ввергнутый им в темницу, я ежеминутно ждал смерти от яда или кинжала и был спасен только хитростью моей матери. Наконец, когда годы и болезнь заставили руку моего отца выронить железный скипетр, права мои были забыты и мой дядя аз-Загалл[16] принял бразды правления, принадлежавшие мне. Удрученный открытой войной и тайными изменами, я боролся за державу мою, сделавшись в итоге единственным государем Гренады и легкомысленно воображая, что дядя мой утратил народную любовь, когда поддался христианскому королю и признал себя его вассалом. Я вижу, что мои несчастные подданные винят меня в преступлении аз-Загалла, утверждая, что только моя слабость и бездействие заставили его покориться испанскому оружию. Освобожденный от соперника, я хотел показаться моему народу. И что же? Меня встречают с негодованием и проклятиями. И я, заключенный теперь в стенах моей Альгамбры, уже не смею ни предводительствовать моими войсками, ни показаться моим подданным. Меня называют слабым и нерешительным те самые люди, которые налагают оковы на мою силу и мое мужество. Взгляни на тот утес! Быстрый поток льется с него, и камень не может удержать течения вод: так и я вижу, как власть с каждым днем безвозвратно утекает из рук моих.

Юный монарх говорил с жаром и глубокой печалью. В волнении он стремительными шагами, то замедляясь, то ускоряясь, ходил взад и вперед по комнате. Альмамен видел, какие чувства обуревали душу правителя, и смотрел на него с твердым и непоколебимым спокойствием.

– Светило правоверных! – произнес он, когда Боабдиль закончил свою речь. – Небесные силы никогда не обрекали человека на беспрерывную деятельность, никогда не награждали его постоянным счастьем. Мрачные облака и солнечный свет одинаково неизбежно появляются на горизонте судьбы нашей. Если ты страдал в юности, то радуйся: ты уже изведал все предназначенные тебе несчастья, поэтому зрелые лета твоей жизни будут славны, а дни твоей старости будут изобиловать радостью и весельем.

– Ты говоришь так, как будто бы войска Фердинанда еще не окружили стен моих, – с живостью возразил Боабдиль.

– Войска Сеннахирима, царя ассирийского[17], были не менее многочисленны, – отвечал Альмамен.

– Мудрец! – произнес Боабдиль голосом, в котором насмешка соединилась с торжественным тоном. – Мы, испанские мусульмане, уже не разделяем фанатизма, свойственного нашим восточным единоверцам. К нам проник свет наук и философии. И если образованнейшие из нас наружно уважают обряды и сказки, которые так ценит чернь, то не безумие верования, а благоразумие политики заставляет нас поступать таким образом. Не говори же мне о твоих примерах из древних религий. Аллах – по крайней мере, в наш век – уже не посылает ангелов для защиты людей, и если я буду ждать, пока Фердинанда постигнет участь Сеннахирима, то скорее увижу знамя с крестом на Алых башнях Альгамбры.

– Однако ж, государь, – сказал Альмамен, – если ты отвергаешь фанатичное верование, то отвергаешь ли фанатичное гонение? Ты не веришь священным книгам, где рассказано о преследованиях, которым подвергался еврейский народ, но дозволяешь судьям, сановникам, воинам и всем твоим людям преследовать евреев, грабить, угнетать и мучить этот родственный арабам народ[18].

– Презренные скряги, они заслужили свою участь! – гордо отвечал Боабдиль. – Золото – их бог, торжище – их отечество. Слезы и стенания моих людей не трогают их. Евреи сожалеют только об упадке торговли и беспокоятся о ней. Эти всесветные грабители готовы захватить алчной рукой своей имение каждого человека. Что же здесь удивительного, если каждый рад отправить их на тот свет? Евреи еще ненавистнее мерзостного племени Ханифа, которое во