Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов Страница 82

с зажатым в левой руке веслом, причём лопасть находилась на уровне лица. В этом образе без труда можно было различить черты отца – сухощавый, коротко стриженный, с запавшими глубоко глазами. На одном рисунке глаза были незрячими, как на древних скульптурах, что помнились из учебника истории. На другом их вовсе не было… А на третьем глаза были явственно выражены на лопасти весла, словно оно было поводырём лодочника. И ещё одно поразило – этюд кисти руки, сжимающей весло. Вместо плоти была железная арматура.

Роман, пристально следивший, как воспринимаются его «почеркушки», понял, что вернисаж надо сворачивать – Стеша была бледна и растеряна, так её поразило увиденное. Роман мягко забрал у неё альбом и взял в руку кусок глины.

– Из персти вышло – в персть и уйдёт, – обронил он тихо и тут же повернул на старое: – У вас замечательная глина. Очень интересная глина в Новгороде. Но эта! – Он вдруг чмокнул кусок глины, отчего Стеша слабо улыбнулась и машинально убрала с его губы прилипший кусочек. Роман снова стал рассказывать, какой замечательный материал глина, как долго в ней сохраняются предметы. Новгородским берестяным грамотам тысяча лет, а они как вчера написаны. – Я там на практике был первым летом, – пояснил он попутно, и опять – про глину: – В ней всё как новенькое. – Он вытащил из-за ворота крестик. – Это отливка по слепку одиннадцатого века. Представляешь!

* * *

В утрах на дойке Сима Катышевская рассказала, что вчера видела кино. Кино, по-Симиному, – это какая-то история, которая выходила из разряда деревенских будней. Оказалось, что персонажами картины стали заезжий студент-скульптор и совхозный бригадир Веня Пиликин, живший в соседней деревне Займище. Веня, как всегда, был с бодуна. Обозревая свои бригадирские владения, он увидел непорядок: какой-то пришелец сталкивает без его, Вениного, дозволения деревенский карбас и норовит сплавиться на нём в неизвестном направлении. Веня решил пресечь самоуправство. Подлетев к карбасу, он схватил весло и…

Тут Сима стала изображать сцену в разных лицах. Это напоминало схватку матадора с быком, где мулету – красную тряпицу – изображал Симин фартук, а быка – не иначе Симин – поперёк себя шире – зад.

Первая атака не увенчалась успехом. Студент шагнул чуть в сторону – и Веня распластался на камешнике. Второй приступ студент отразил лёгким касанием – Веня шлёпнулся на спину, причём весло, взвившееся вверх, хряпнуло его по брюху. На третий раз Веня повёл атаку с расстояния. Он мотал веслом туда-сюда, норовя задеть противника, но тот ловко уходил в сторону, пока Веня не поднял весло, как колун, и…

– Зашиб? – выдохнула Стеша, сложив молитвенно руки.

– А ты проверь, – не удержалась острая на язык Сима. – Сними рубаху, штаны, всё ли у него там в наличии.

Язвительную шутку жёнки не поддержали, а разошлись по своим группам, осуждая бригадира-пьяницу, а попутно и Симу – пошто девку-то смущать, вон как она побледнела, бедная.

Стеша и впрямь была сама не своя. Едва закончив дойку, она живо вышла за ворота и, уже не чинясь, на виду у жёнок побежала во всю прыть в деревню.

Роман был на повети. Стеша оглядела его. На лице чисто, никаких ссадин или синяков. А там – кто знает. Но вроде не хромает, руки гнутся, пальцы проворны. Вот и её взял за плечи, аж присмирела. Дышит жарко, губами касается мочки уха. Не робеет – сдерживает себя. А у неё голова кругом – будь что будет.

Хорошо, внутри дома хлопнула дверь – это старая Офимья Павловна, хозяйка, дала о себе знать, в чулан, видать, наведалась. Тут они и отшатнулись друг от друга, каждый порознь успокаивая сердце.

Роман пришёл в себя первым. Сходил вглубь повети и принёс на звоз, ближе к свету, бутылку. А бутылка-то та оказалась непростая. Внутри неё была какая-то витая, как штопор, фигурка. В обиходе говорят, без бутылки не разберёшься. Кто здесь изображён, было понятно и без… – Веня Пиликин, пьяница и баламут. Директор держал его на должности только потому, что жёнки бригадирствовать наотрез отказались, предпочитая терпеть этого забулдыгу.

Стеша потом сносила эту поделку на ферму. Жёнки, много натерпевшиеся от выходок бригадира, от души похохотали над Вениным чучелом, как выразилась Сима. Одно неясно всем было, как художник запихал этого хмыря в горлышко. Вот и Стеша не могла объяснить. А оказалось просто. Роман отпилил донышко, поместил в бутылку фигурку. А жидкое стекло довершило дело, затянув собою след от распила.

Как же он много знает и умеет, Роман! Немногим старше – ей восемнадцать, ему двадцать пять, а вон как рисует и лепит. А она? Ничегошеньки-то она не умеет – ни такой гайтан сплести на лоб, ни так нарисовать. Однако сама себя и очурала. Взяла катышек глины и в несколько нажатий-сжатий слепила петушка.

– Молодчина! – искренне похвалил Роман.

– Где так навострилась?

– У старушки одной, – отозвалась она и рассказала, как родная бабушка возила её в верховья, в город Каргополь, у неё там была старая знакомая, ещё с войны. Так эта бабеня лепила и медведей, и мужичков с гармонью, и коней таких с лицом…

– Китоврасов…

– Во-во.

А Стеша до того осмелела, что принесла на погляденье и свои поделки, что хранила в посылочном ящике. Роман, перебирая игрушки, оценил их:

– Наставница у тебя была знатная. – И глянул на Стешу: – Да и ученица не промах.

Он заговорил об игрушке, истории её и, похоже, незаметно даже для себя завёл разговор о древней скульптуре, точнее, изображениях женщины – Великой Матери и Богини.

Суча ладонями, Роман скрутил из глины короткое веретёнце, потом приплюснул его, отчего посередине всё утолщилось, нанизал сверху шар, ниже – ещё два и пояснил:

– Это Великая Матерь каменного века.

Скомкав изображение, скатал кругляш, похожий на шоколадный батончик, стиснул его посередине, расширив верх и низ и наметив соответственно груди и бёдра, а верх вытянул, изобразив голову в виде большого носа.

– Это шесть тысяч лет назад…

Снова вернул кусок глины в начальное состояние, вылепил новое изображение.

– Это пять тысяч лет назад. Здесь главное – бёдра. Подчёркивается детородная функция Богини.

В куске глины таилась вся история человечества – вот как выходило.

– Четыре тысячи лет назад стали прорезать глаза. В остальном было то же, что и прежде. Нет, не совсем… – Он потянулся к железной коробке, в которую складывал приглянувшиеся камешки и ракушки, подобранные на берегу. – Ноги до колен изображались в виде раковин. Вот так. – Затем вместо грудей прилепил две винтообразные ракушки, а глаза обозначил кварцевыми камешками