Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов Страница 81

Тут Стеша остановилась. А у директора ведь дочка на выданье, Лариса. Странное чувство коснулось её – никогда доселе не испытывала. И потупилась. А Роман опять не так понял.

– Я ведь не знал, что в деревне похороны. Помог бы, конечно… – Он поставил вёдра на землю. – Порывался уходить, да Павел Ефимович не отпускал. Всё тосты придумывал. Напоследок, помню: чтобы дочка успешно сдала экзамены в институт – в областной пед готовится. После этого меня, видать, и сморило. Проснулся – уже все петухи, должно, пропели.

На подходе к крыльцу Роман поведал о своём трофее – муфельной печи:

– Директриса мешкала давать школьный инвентарь. Но муженёк – хоть и речник, а чувствуется военная косточка – так глянул на супругу, что она язык прикусила. А уж когда он узнал, что я могу воплотить его светлый образ в глине, сам решил доставить сей агрегат в нужное место.

Тон Романа, его озорство и улыбка поневоле передались Стеше. Напряжение её спало. Она уже не сердилась, не супилась, глядя исподлобья, а вовсю улыбалась.

* * *

В заречье они выбрались уже в сумерках. Ну да стоял июль, белые ночи ещё не отцвели, не померкли. Где что – различить было можно.

Роман сразу, едва причалили, принялся ползать по откосу. Размытый половодьем берег ещё не оброс дёрном. Здесь и там светлели ляпаки глины.

– Клондайк! – восклицал Роман. – Золотая лихорадка! – Метался по откосу как угорелый. Здесь зачерпнёт пятернёй, здесь отщипнёт двумя пальцами, там отрежет лопатой. Глины прорва. Мнёт, нюхает, только что не лижет. Да и лизнёт иной раз, чтобы определить клейкость. А ещё цвет различает – тут белее, тут краснее, даром что смеркается.

Поднялись наверх. Тут было светлее. Вот и свежая могила. Роман поклонился. Стеша это благодарно отметила. Он присел, взял горсточку глинозёма, снизу вверх посмотрел на Стешу. Она покачала головой – нельзя. С могилы ни щепотки. И мотнула головой – дальше. За покосившейся кладбищенской оградой есть выработка. Для подсыпки могил глину берут там.

…Возвращались в деревню, набив глиной мешок и два ведра. Роман неспешно грёб и смотрел на Стешу. А она отводила глаза и краснела, ровно зорька. Впрочем, этого было не видно, потому что зорька и скрывала её жар.

Изредка украдкой Стеша поглядывала на Романа. Лицо его в речном сумраке и отблесках заката казалось загадочным. И блеск его глаз, в которых мерцали крылья зари, и лёгкое дыхание, которому вторило журчание воды, приводили Стешу в трепет. Сердце её билось часто-часто и так, как не билось никогда – ни в радости, ни в горе.

Река уходила в закат, как в огненное пекло. Казалось, вот-вот она погасит этот пожар. Но она всё текла и не могла погасить его, потому что и не хотела.

4

То лето выдалось необыкновенное. Всё время до сенокоса стояли ясные, солнечные дни. И все эти дни Стеша и Роман подолгу были вместе. То она заглянет на поветь, где он устроил мастерскую и создавал «изобразительный материал», как было написано у него в практическом задании летней творческой практики. То он встретит её у реки или в песчаной выработке, где она чистила медную посуду. А то поедут в заречье за глиной.

– Ваша глина сродни новгородской, – утверждал Роман. – В ней всё сохраняется в первозданном виде. В слоях встречаются жучки-паучки, которым, может быть, сотня лет. Вот утром попался майский жук. Слой глубинный, ещё обратил внимание – темнее глина. И он целёхонький, будто этой весны, на нём даже хитиновый покров сохранился. – И перевёл опять на кладбище: – Я посмотрел даты захоронений. Самая старая могила середины девятнадцатого века. Там где-то и твои предки. Лежат они в могилах, как живые. Вот бы посмотреть.

От этих слов Стеше стало не по себе.

– Что ты! Что ты!

Креститься она не умела и крестика не носила, но сказала твёрдо:

– Грех это.

– У науки нет греха, – возразил он. – Она повсюду проникает.

– А это грех, – убеждённо повторила она и повела опасливо рукой, словно остерегая его от вздорного шага.

– А я насмотрелся на покойников. На втором курсе у нас практика была в анатомичке. Ну, где мёртвых вскрывают. Слева медики – тоже студенты, справа мы – из художки…

В руках Романа была глина, он постоянно мял её и машинально во что-то превращал – то в мышь, то в розу, то в золотую рыбку…

– Да и в армии… – продолжил он, – тоже насмотрелся. Груз 200 – слыхала о таком? Убитых так называли…

Он неожиданно слепил лодку, потом распятие, и крестик поставил в лодку, словно это была мачта без паруса. Лицо у него было серьёзное, задумчивое. И она ничего не спросила, не решилась спросить.

* * *

Через день-другой Роман показал Стеше работы, обожжённые в муфельной печи, – оказывается, электрик подключил её в бытовке скотного двора, где был трансформатор.

Диковинно было видеть Стеше своё изображение. Того изумления, что возникло по первости, сейчас не было. Тогда, когда он сваял только набросок, случилось открытие. Здесь же было повторение, и, хотя сходство казалось определённее, открытия уже не произошло – что-то будто утратилось при этом.

Позабавил Стешу бюст директора. Похож. А эта фуражка с военным почему-то «крабом», которую он не снимал даже в кабинете, говорила о нём больше, чем черты одутловатого лица.

Но по-настоящему удивил Стешу, да что удивил – ошеломил – альбом с набросками. Перевернув несколько страниц, заполненных рисунками, она вдруг увидела портрет отца. А ещё дальше – недавнюю похоронную переправу.

– Ты же не видел… нас, – вымолвила она.

– С реки, – ответил Роман. – У директора есть бинокль…

Поразительно!

Художник издалека различил то, что ей не увиделось и вблизи. Чёрный карандаш – простой карандаш – передавал столько оттенков!

И река, и облака, и лодка на реке – всё это было живое и, казалось, находилось в движении. От этого, должно быть, Стеша не сразу поняла, что людей в лодке нет. Кроме гроба и лодочника, в ней никого не было. На этом изумление её не кончилось. Изображение было представлено в нескольких вариациях. Стеша вспомнила, как это называется – в кабинетной проекции. Сначала сбоку, с реки, потом спереди, словно от кладбища, и, наконец, сверху. И сверху изображение напоминало черты самолёта, где крыльями был гроб.

А дальше и вовсе явилось что-то несусветное. На нескольких страницах был изображён лодочник