Пейзаж с отчим домом - Михаил Константинович Попов Страница 83

– Далее что у нас? – с видом заправского лектора задал Роман вопрос и сам же ответил на него: – Медный век – энеолит. Этот век мало чего добавил в образ Матери-Богини, хотя уже появился металл. Нет, пожалуй, я неправ. Перемены были. Образ перевели в плоскость.

Он стиснул кусок глины до толщины спичечного коробка.

– В каменном веке округлые, как голыши. – Он вытащил из коробки обкатанный рекой кварцевый кругляш. – А теперь отливки пошли. Причём какие? Фигурка Матери-рожаницы – это типичная современная гитара.

Новый поворот истории – новая форма, приданная бесформенному куску глины.

– Это третье тысячелетие до нашей эры. Здесь что новое? Видишь – нет? Это голова, запрокинутая к небу, и руки, раскинутые, как крылья. И фигура вся – будто в танце. Но… – он сделал почти театральную паузу, – были и статичные фигурки, как египетские, – и голосом тренера по гимнастике добавил: – Руки вместе, ноги на ширину плеч. – И почти шёпотом: – А на голове – венец.

И как бы уже вослед, между прочим, обронил:

– Да, забыл, тут у большинства – ярко выраженный треугольник внизу.

И с ходу, дабы не приводить собеседницу в смущение, перекинулся ещё на тысячу лет:

– К двухтысячному году до новой эры в образе Матери-Богини существовало множество вариаций гитары. Не исключено, что гитарных дел мастера и слизали эти формы. И в камне, и в металле одни гитары. Как у Элвиса Пресли, битлов, роллингов… Впрочем, нет. Был ещё один ряд. Стали чаще украшать головы. То были голые черепа, а тут появились короны в виде перьев, цветы, целые букеты, похоже.

Новый поворот – и кусок глины обрёл форму разделочной доски, плоскости с ручкой.

– Кикладские богини – один к одному. Не отличишь. Но с глазами на ручке. Тут, на мой взгляд, произошёл отход от прогресса. Хотя и тогда были вариации. Что-то от шахматных фигур – пешка, пешка, офицер… Офицерша, – поправился он.

И перешёл в ранний бронзовый век:

– Тут появился образ креста.

Стеше вспомнилась лодка с крестом вместо мачты. Мысли невольно кинулись к тяте, и она прослушала, что говорил Роман.

– Поздний бронзовый век – это мать с младенцем. У сидящей – дитя на коленях, у стоящей – на руках. Обозначен покров – ноги закрыты. И эмоции выражены. Есть молящаяся – руки воздеты. Есть закрывшая руками лицо – в горе.

Роман уже перестал мять глину и только говорил.

– Египетские изображения ты знаешь – видела в учебниках. Образ Нефертити.

Стеша кивнула. Она помнила этот профиль – божественный профиль земной женщины.

– Железный век совсем рядом. Образ Матери-Богини схож с античными скульптурами. Достаточно вспомнить Венеру Милосскую, только с руками.

И подвёл к нашей эре:

– Тут понятно и так – образ Богородицы, Матери-Девы.

5

Бабушка, увидев первый раз Романа, оценила коротко: «Трефовый валет». Притом что никогда не брала в руки карты и тем паче не играла, не гадала. Завидев поближе, переменила оценку: «Пиковый король». А приметив блеск в глазах у внучки, осекла: «Не по тебе, Стёпушка!» А уже совсем насторожила, когда увидела их вместе: «Порох-парень, не спалит, так опалит. Стерегись его, Степанида!»

Стеша тогда кивнула – чай не маленькая. Да ведь поздно уже было. Вот после того, как коснулся он ладонью, шершавой от глиняной пыли, её щеки и мочки уха. Уже тогда… А когда он открылся, рассказал о себе – и подавно.

– Мать из лимиты, русская или хохлушка. А отец – ветер в поле. Может, цыган – румынский или венгерский. Может, испанец, правнук конкистадора. «Дети фестиваля» – так называли байстрюков. Так и его: дитя мира и дружбы. Мама – Дружба, папа – Мир. Таких подкидышей да отказёнышей много было. Целый детский дом образовался. Дали имя-фамилию. Фамилия по месту обитания – посёлок Валесово. Отчество – Иванович, тоже всем. А имя по алфавиту. Выпало Роман. Чем худое имя? Можно Ром, Ромалэ, Ромэн, как театр. Да мало ли…

Так он рассказывал. Так ей запомнилось.

А до глубины подкупило то, что вот он – сирота, а никакого мрака, надлома в характере. Она сирота наполовину. А так, бывает, вздохнётся по маменьке. Хорошо, есть бабушка, можно прибежать да ткнуться в передник. Или к папеньке склонить голову. А тут ведь ни одной сродной души – ни одной на всём белом свете. Один-одинёшенек…

На другой день Стеша заметила, что рукав его клетчатой рубахи порван. Может, свежий след, может, после той стычки на берегу, что случилась третьего дня. Не мешкая, сбегала за коробочкой из-под монпансье, в которой дома хранились иголки и нитки, и велела разоблакаться. Роман упрямиться не стал. Сел рядом на бревно звоза, и, пока она штопала дырку, он сделал карандашом набросок Стешиной избы. Поразительно. Шесть окон на обоих этажах по переду – в тени, а боковые сияют. Чёрное да белое, только чёрное да белое, а кажется, дом насквозь просвечен солнцем.

– Как это? – заворожённо прошептала она.

– А вот так. – Он склонился и поцеловал её.

Стеша прянула и вся сбрусневела. И стыдно было, и такое тепло разлилось, что она даже испугалась себя. Стараясь не показать своего состояния, она молча завершила штопку, завязала узелок и резче, чем надо бы, подала рубаху Роману. Тут же поднялась, собираясь уйти. Но обернулась. Он надевал рубаху, повернувшись к ней спиной. Она глянула и обомлела. Спину его слева направо от плеча до поясницы пересекал белый бугристый шрам. На секунду подумала, неужели от весла, и вскрикнула.

* * *

Права была бабушка. Ведала, что говорила, о чём упреждала. «Не спалит – так опалит». Так и вышло.

Где это было? Да напротив родительских окон, на Фиминой повети, устланной свежим клевером.

Стыд охватил Стешу. Боль была девичья. Но того более стыд. Аж в сено уткнулась, глаза чтобы скрыть.

Не помня себя, тишком-тишком пробралась к себе в горенку через окно. И до утра проревела, словно прощаясь навек с девичьей безмятежностью.

А утром – глаза насухо, на дойку пошла. Пошла – не побежала, как ещё вчера.

«Что невесёлая, Стеша?» – «Голову вчерась напекло».

Эх, ты, голова-головушка! Напекло тебя, бедная, да только не солнышком. Сердце бегучим огнём занялось, опалив, как упреждала бабеня, всё твоё существо.

День-другой Стеша хоронилась, бегала на дойку да обратно отворотными веретейками. Да тут выпал её черёд везти на маслобойку фляги с удоем. Вот по дороге на Узи он и подкараулил её. Деревенские преданья это место связывали с разбойниками да какими-то красными колпаками, кои налетают беспощадной ватагой на припозднившегося путника. Он