Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко Страница 52

– Хорошо, товарищ Сталин!

Берия молча выслушал все доводы Пелагеи, которая напирала на крайнюю изношенность организма:

– Ему нужен отдых… И только потом лечение…

– Война закончится, все отдохнем, – блеснул пенсне Берия.

Пелагея подала ему записку с рекомендациями и рецептами…

До госпиталя их вёз тот же воронок, и Кузьма уже нес им горячий чай. За столом Матрона заплакала. Пелагея не проронила ни слова…

– Он совсем один, Палаша. Одинок, как перст… Так жалко его…

– Великие люди все одиноки! – холодно сказала Пелагея.

Ночью Сталин приснился Матроне. Он сел на своём диване и сказал:

– Моя жизнь жестока, как зверь…

– Неправда! – ответила Матрона. – Ты нужен всем нам! – И проснулась…

Кузьма мотался между Москвой и Питером, потому без врачих жизнь его пустела и теряла смысл… Он давно считал их дочерьми, и ему казалось, что без него они погибнут… На Рождество Кузьма приехал из Питера по ледовой дороге. Он весь светился от голодных ленинградских пайков, но был шумлив и весел. Мало того, уже в Москве он сумел раздобыть синего от несчастной своей жизни курёнка и зажарил его на спиртовой горелке.

– Переезжай к нам совсем! – горячо уговаривала его Пелагея. – Сильно тебя не хватает! Иной раз сунешься в свою конуру, дак кажется, собака и то лучше нас живет… с Мотею.

– Да я бы с сердцем! Да куда свою конуру девать? Бросишь её – и не вернешь. И мыкайся потом. Вас, гляди того, сошлют опять и меня под зад мешалкой… Ешо и вам, можа, к моей конуре придется приткнуться. У нас и пайку прибавили на пятьдесят граммов.

Курица отдавала спиртом. Но это была настоящая рождественская курица. К ней приходилась госпитальная каша да по мензурке спирта неразведенного из Пелагеиного золотого запаса.

– Царское Рожжество! – сообщил Кузьма. – Почти как в царские времена! А вы только седые обе… А были!.. – Он вздохнул.

– Главное, за Победу! Вот что! – подняла свою мензурку Пелагея.

После Крещения госпитальных вызвали в Кремль за награждением. Пелагее с Матроною вручили орден Красного Знамени. Вручал награды товарищ Калинин. Сказочный такой старичок с добрым лицом, но хитрющими глазами. Вместе с медиками награждали и боевых офицеров. В одним из них, высоком и тощем, Матрона узнала Антона Морозова…

Вокруг него холодной змейкой вилась молодая евреечка. Она то и дело как бы поправляла ему китель, сдувала пылинки, всеми движениями доказывая свою принадлежность к этому уваженному ранениями и знаками отличия офицеру.

«Судьба, – подумала Матрона, – разве с Надейкой он до Кремля дорос бы… Деревня, она и есть деревня…»

Антон попытался не заметить врачих, но в коридоре наткнулся на них.

– С высокой наградою! – суховато поздравила земляка Матрона.

– И вас тем же Макаром, – пошутил Антон. – Спасительницы мои!

– Из деревни вестей нет ли?

– Не имею! – Антон отвечал коротко и неохотно, и всё поглядывал на массивную дверь, за которой скрылась его молодая пассия. Антон было подался за нею, но тут же вернулся.

– Забыл, идиот. Я ведь Ваську вашего видел. Под Сталинградом. Воюет! Всем привет передавал… Живой… короче… Был! – И рванулся за своей молодой еврейкой.

– Пойдем? – вопросительно кивнула головой на дверь Матрона.

– Нечего, – ответила Пелагея. – И так разгулялися, у меня сегодня три операции ешо. Кузьма и так накормит! Он тушенки обещал на обед… А Васька – это кто?

* * *

Василий Савинов под Москвой был легко ранен. В госпитале не отлеживался. Обошелся медсанбатом. Там он и встретил верного себе кореша, чернобрового красавца Кешу Таганка. Таганок был сибиряком, коренным с примесью бурятской крови, которая ярко отражалась на его смуглых скулах и густо очерченных смоляных бровях. Кеша – Иннокентий, самое распространенное в Сибири имя тогда было, но его больше кликали Таганком. В бою бесстрашный и находчивый, Таганок был большим охотником до медсестер. Так получалось, что Василию пришлось пару раз выносить тело друга из-под огня, и они после того всегда были вместе. На фронте полутонов не было. Всё, как на рентгене: либо ты герой, либо трус и предатель.

Бои не были самыми страшными моментами фронта. До печенок доставала невозможность не только поспать, но и вздремнуть чуток. Осенью сорок третьего, когда форсировали Днепр, шли трое суток подряд. Утром на полчаса привал и вечером тоже. Без сна и пищи. Василий держался за ремень друга и спал стоя. В конце четвертых суток он стал как бревно. А дожди полили, и вовсе ослабели… Тылы опаздывали. Про горячую пищу забыли… Так бы сухарик пососать. А если сядешь, не встанешь… Шли, как автоматы… И всё вокруг, смерти и жизнь, включая собственную, становилось безразличным…

Кеша под Сталинградом ещё преподнес Василию царской подарок – окопную лопату. Из всего немецкого снаряжения самым стоящим была, конечно, лопата. Стойкая, прочная, острая. Она резала землю, как масло. А окопы приходилось рыть постоянно. Василий больше всего берёг свою ложку и эту лопату. Таганок писал письма за неграмотного Василия в деревню и Евдокии. Он же и читал ответы Василию…

В том же сорок третьем их дивизию перебросили на Малую землю десантом. Таганок страшился высоты и в окно не глядел, а Василий смотрел во все глаза, особенно на Керченский пролив, блиставший, как риза, в свете утреннего солнца. И думал: «Как можно изуродовать такую красоту?» Но земля, на которую они ступили, была истерзана до основания. Шесть суток, пытаясь сбросить десанты в море, фашист копнил эту землю. Ни травинки, ни кусточка живого не было вокруг… И бои завязались сразу… В одном из них Василия контузило. Таганок закрыл его своим телом и тащил оглушенного к блиндажу, где стояла машина, собиравшая раненых. Василий, к великому огорчению друга, оклемался быстро и в медсанбат не поехал…

– Ну, никакой жизни с тобой нету!.. Я бы сестричку себе приглядел в медсанбате. Хлестанул бы напоследок, – шутливо сердился Таганок.

– Успеешь ещё! Последка-то не видать… Ешо воевать да воевать…

Утром прибыла подмога с Малой земли. Десанту дали день отдыха. Таганок помылся, побрился и рванул в медсанбат к сестрицам. Василий лежал в блиндаже, не ведая, куда себя девать. Никогда он так не жалел, что не научился грамоте, как на фронте. В редких передыхах от боёв только бы и делать, что писать письма. В легкой полудрёме он думал о Дуне, о дочери, о хибарке на чужих болотах. О Чуманке. Жизнь крутила не жалеючи. Был лагерь, побег. Господь упас по молитвам Евдокии… Война вот. Под Москвою воевал, в Сталинграде… Теперь вот Малая земля. Новороссийск… Едва высадились десантом, сколь солдат погибло… В