Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко Страница 51

Обе сестры ошеломленно стояли молча.

Пелагея закурила.

– Иди в операционную, – сухо приказала она. – У нас инструмент кончается. Кипятить пора…

К вечеру мимо госпиталя пошли колонны пленных немцев… Они тянулись до самого горизонта. Худые, промерзшие, как трупы. Многие падали у госпиталя.

В феврале отошел Сталинград. Госпиталь перебросили под Одессу. Вновь пришла весна. Южная, цветущая… Ждали освобождения Одессы. Станции вокруг города были заставлены составами и поездами в ожидании победного окончания боев. Но госпиталь, как только прибыл и разложился, в этот же день принимал раненых. На рассвете привезли раненого в бедро. Он просил только об одном – не отрезать ему ногу… Пелагея осмотрела его.

– Ногу ему оставить, – проворчала она. – Жизнь бы оставить… В боку-то проникающее ранение.

Матрона подошла к столу, чтобы промыть раны раствором. Раненый был без сознания. Молодой и длинный, он то метался в бреду, а приходя в сознание, просил сохранить ногу. Что-то знакомое угадывала Матрона в голосе раненого. Но лица от земли и крови было не разобрать. И когда осторожно Матрона обмела и обтерла лицо больного, то узнала его. Перед ней, изможденный и белый, лежал Антон Морозов, бывший муж Надейки. Истерзанный, голый, он с мольбою глядел на неё.

– Резать, – огласила свой вердикт Пелагея.

Больной заметался со стоном.

– Нет, – решительно ответила Матрона. – Выхожу.

– Кто он тебе?

– Раненый!

Временами между подругами возникало холодное отчуждение. Пелагея становилась всё жестче. Движения её были точны и отработаны, но она почти не улыбалась и никогда не плакала. Может, потому что она только резала, не дежуря по ночам, выхаживая раненых.

– Пинцет! – коротко и привычно приказала Пелагея. – Скальпель!

Рану промыли, вычистили. В паху уже завелись черви.

– Они спасли тебя, – сухо сказала Пелагея. – Гной подъели. Следующий…

Ночь Матрона провела у постели земляка. Как только Антон очнулся, сразу потрогал ногу и облегченно вздохнул:

– Спасибо…

Матрона улыбнулась.

– Это не я. Это врач…

– А я тебя сразу и не узнал!

– Я старуха… Что же…

– Нет, ты изменилась…

– Война всех меняет… Поспи… Я подремлю, пока раненых нет…

Матрона не то чтобы задремала, а как бы вошла вживую в тятенькин дом, увидала Устинью, Катю, ноздреватый снег под крышами, и тут раздался стук кузни… Но это были уже взрывы…

Началась смена… Но усилием воли Матрона сладко досмотрела лунный двор Сидоровой усадьбы, прошла к своему флигельку, увидала, что дровяник пустой, глянула в Катино окно. Она что-то шила иголкой. Потом вдруг подняла голову и пронзительно глянула в окно.

Вечером санитарка-машина добирала раненых в большой госпиталь. Антону стало лучше.

– Скажите Надейке, – передал он Матроне. – Если может, пусть простит… Я любил её… Да и сейчас люблю… Так уж вышло. Видно, не судьба.

– Езжай с Богом, – сонно сказала Матрона. – После войны сами разберётесь.

– Это мне за Надейку! – твердо сказал Антон уже на носилках. – А тебе спасибо. Век не забуду!

– Матерь Божию благодари! Поди, и забыл про неё?!

Антон отвернулся.

В конце марта госпиталь свернули, а Пелагею с Матроной направили в Москву. Пелагея стала заведовать одним из центральных госпиталей России. Хорошо оснащенном и просторном, порядливом…

Вообще порядок, дисциплина чувствовалась везде в войсках. Может, потому, что положение русских на фронте заметно улучшалось. Утрами госпитальные репродукторы слушали, как песню. Опыт войны сказывался везде… После Сталинграда и Одессы работа в госпитале показалась матушкам раем. Времени хватало даже на молитву. Здесь лежал высший офицерский состав, генералы, командующие фронтов, штабисты Верховной ставки. Дважды Матрона видела издали Георгия Жукова…

С самых императорских и довоенных времён Матрона не видела стерильной операционной. Чистота палат и халатов…

– М-да! – задумчиво сказала Пелагея. – Всё познается в сравнении. – Но ты больно-то не жируй! Поди, скоро опять нас на фронты. Война ещё не кончилась… Так что не привыкай к хорошему…

Матрона глянула на наставницу. Она увидела стареющую женщину, пегую от седины, с желтоватой пергаментной кожею лица… Глаза у Пелагеи давно потухли, но на молитве они как бы возгорались из пепла. Но иногда они горели огнём страданий, которых они видели вокруг все эти годы после революции…

– Так Господь очищает Россию, – как-то вздохнула Пелагея, провожая очередную машину раненых.

В конце ноября, после очередной операции, на выходе из палатки их встретили два офицера и четко, но вежливо предложили пройти за ними.

Пелагея пошла сразу, только закурила папиросу. Матрона подумала об одном: если сошлют – только бы с Пелагеей…

Из-под решеток воронка женщины смотрели на утреннюю Москву. Издали появился Кремль, ворота Кремля, которые раскрылись перед воронком. Их долго вели по узким, извилистым коридорам, устланным красными дорожками, крутым старинным лестницам. Потом они долго ждали в пустой приемной. Наконец в приемную вошел лысоватый мужчина. На носу его блистало пенсне.

«Берия!» – внутренне ахнула Матрона.

Берия цепко оглядел женщин и тут же потерял к ним интерес.

– Вы сейчас будете осматривать Верховного, – уже не глядя на них, сообщил он. – Прошу вас быть внимательнее. Если что потребуется, обоснуйте и донесите мне… Только мне! И никому другому. Руки мыть – там!

Пелагея открыла рот, чтобы что-то сказать, но этот лысоватый человек уже уходил, исчезал в ковровых лабиринтах коридоров, как в тумане.

Потом массивные двери кабинета раскрылись, и они вошли в кабинет, в углу которого стоял черный кожаный диван с расстеленной постелью, на которой лежал Сталин, человек, который управлял миром. Он был стар, лицо и руки его были худы, и весь вид его казался изможденным. Кудлатая от болезни грива волос его беспорядочно седела. Цвет лица был землистым…

Женщины нерешительно стояли поодаль дивана, пока наконец больной не открыл глаза. Пелагея опомнилась первою и кашлянула, как бы предупреждая о своем присутствии. Сталин повернул голову.

– Врачи! – глухо сказал он и закашлялся…

Пелагея осматривала больного. Матрона стояла поодаль, словно парализованная, и удивлялась четкости движений и безбоязненности Пелагеи. Хотя она каждый день наблюдала доведенный до автоматизма ритм её работы. Все они молчали. Верховный лежал с закрытыми глазами, спокойно предоставив врачу своё изношенное тело. Он как бы не замечал женщин, но однажды, чуть приоткрыв глаза, глянул на Матрону. И этот взгляд пронзил её и как бы мощным рентгеном просветил насквозь. Взгляд был беспощадным и властным…

Пелагея осторожно и тщательно ощупывала вождя, потом прикрыла его простынёю. Она попыталась что-то сказать, но Сталин остановил её.

– Скажете Берии… Всё…

Они уже подходили к двери, когда услышали глуховатый голос.

– Много режете? – спросил он.

– Ой, много, товарищ Сталин!

– Много не режьте. Народ надо беречь! Солдат у нас молодой, ему ещё жить да