Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова Страница 4

– А почему его Поскребышем зовут?

– Да детей у его стариков долго не было, они и ждать перестали. Им уж за сорок перевалило, когда Генка родился. Потому и Поскребыш. Мать его радовалась! Надышаться на него не могла, от всякой работы оберегала. Это мы все лето с родителями на огородах, а этот – не-е-е… Оно и понятно. Генка в детстве дрыщом был, бледным да золотушным. Болел без конца. Вот она и тряслась над ним. Это он сейчас раскабанел.

– Я гляжу, ты его не очень…

– А нас с ним никогда мир не брал. Мы ж в одном классе учились, так редкую неделю не дрались.

– Что так?

– Да… – Сосед опять поморщился. – С гнильцой парень был. Родители его баловали: то из города апельсинов привезут, то конфет шоколадных, дорогих. Нам-то петушка на палочке купят – мы и довольнехоньки. Помню, как-то раз на перемене высыпали из класса, смотрим, а Генка у окна в коридоре стоит и персик жрет. Здоровущий! Жрет – и сок у него по щекам бежит. А мы рядом стоим, слюни глотаем. Мы ведь персики эти только по телевизору и видели. А Поскребыш на нас ноль внимания. И до того мне обидно стало! Не потому обидно, что так уж персика захотелось. Нет… Просто жмотяра этот на нас как на пустое место смотрел. А когда он сожрал свой персик, Женька, сосед мой по парте, аж икнул. Ну и… Навалял я Поскребышу по дороге домой за такое нетоварищеское поведение. Мне от матери, правда, тоже потом влетело. – Михаил рассмеялся. – А как подросли – из-за девчонок хлестаться начали. Генка в десятом классе на Машку мою глаз положил. Как вечер – он под окном у нее. Весь в джинсе, на плече кассетник. Как щас помню: «Вега», последняя модель. Тогда круто было! Ну я ему, само собой, быстро объяснил, чьи в лесу шишки. Так он, гаденыш, выждал, когда меня в армию заберут. Сам-то закосил: грыжа у него внезапно образовалась. И давай клинья опять подбивать. Машка писала – проходу не дает. Я ей наказал тогда передать Поскребышу, что, как вернусь, грыжу ему враз вправлю. Сразу отстал. А потом и вовсе в город свалил.

– А ты в город после армии не думал перебраться? Чего здесь парню молодому делать?

– Думал. Да разве мать одну бросишь? Мои, как извещение получили, так отец сразу помер. Инфаркт.

– Какое извещение?

– О смерти! В госпитале что-то в бумагах перепутали. Ну и сообщили родителям: мол, ваш сын, ефрейтор Жданов Михаил Петрович, выполняя боевое задание, верный военной присяге… Ну и так далее. Батя как услышал, так и… – Михаил махнул рукой.

Головин на миг представил себя на месте его родителей – и тут же отогнал эту страшную мысль.

– Одно время и правда думал в городе обосноваться, – продолжил сосед. – Ну, это уж после того, как мамку похоронил. А куда я без образования? Да еще это… – Он махнул изувеченной рукой. – Сторожем по знакомству на обувную фабрику устроился. Три месяца, как чурка, просидел на проходной. Чуть не опух. Не-е-е… Не по мне это.

– А учиться не было желания?

– Да ты что, Иваныч? Какая учеба? Кто бы меня с матерью кормил? А мечта была! После школы думал в военное училище пойти. – Михаил вздохнул. – А тут, вишь, как оно повернулось. Ни работы путней, ни семьи.

– Что? Не дождалась невеста?

– Почему? Дождалась. В армию знаешь какие письма писала! «Люблю – неба не вижу!» Как вернулся, сразу поженились. А через полгода сбежала от меня…

– Характерами не сошлись?

– Да нет, тут другое. Я после контузии совсем плохой был. Спать не мог. Орал по ночам. В лес как-то пошли по ягоды. Вокруг благодать такая! А мне кажется, что по «зеленке» иду. По спине пот холодный ручьями. На каждом дереве снайпера выглядываю. Дома не лучше. Во двор выйду – по траве идти не могу: растяжки мерещатся. Жена меня в город к психиатру потащила. Тот таблеток каких-то выписал. Посттравматический синдром, говорит. Да толку с тех таблеток! Ночью раз чуть не задушил ее. Приснилось, будто в окопе сижу, а надо мной «дух» стоит, целится. Я на него – врукопашную… – Михаил сорвал травинку, пожевал. – После этого и ушла. В город уехала. Решила, наверное, что навсегда таким останусь. Да я и сам тогда сильно испугался. Шутка ли – родную жену чуть не порешил! Себя бояться стал. А вишь, оклемался, ниче вроде. – И он горько усмехнулся.

За разговором время прошло незаметно. Деревня потихоньку просыпалась. Пощелкивая кнутом, пастух прогнал вдоль берега стадо коров. Немного погодя протарахтел трактор. Следом, старательно объезжая коровьи лепешки, проехала на велосипеде молодая сдобная бабенка с почтальонской сумкой через плечо. Велосипед под ней дребезжал и позвякивал на каждой кочке.

– Привет, Люськ! – Михаил вскинул руку и разулыбался во весь рот.

Та приветливо кивнула в ответ, с интересом разглядывая Игоря Ивановича.

– Люська Печенкина, почтальонша наша, – пояснил сосед, заметив, как Головин провожает ее взглядом. Помолчав, с гордостью добавил: – Зазноба моя!

– Хорошая, – одобрил Игорь Иванович. – Вместе живете?

– Не… так. Дружим. С переменным успехом, правда.

– А чего?

– Потому как единство и борьба противоположностей промеж нас, Иваныч. У меня ж характер заводной, сам видишь. И Люська – язва та еще. Вот и воюем. Но! – Михаил поднял указательный палец. – С регулярными перемириями. На войне как на войне! Ну что, покедова, сосед! Хорошо посидели. – Он неожиданно подхватил удочки.

– А рыба? – удивился Игорь Иванович.

В ведре плескалась пара подлещиков и один так вполне ничего себе лещ.

– Да на кой мне она? Тебе там в самый раз на обед. На жарешку.

* * *

И потекли неспешно сельские будни Игоря Ивановича. Постепенно у него сложился свой незатейливый житейский уклад. Вставал Головин рано, с петухами. Он, быть может, и поспал бы еще, тем более что так сладко ему с юности не спалось, да и вставать в такую рань особой надобности не было, но соседский петух имел на этот счет свое мнение. Для утренней побудки он облюбовал место как раз под окном Игоря Ивановича. Лихо взлетев на плетень, петух самозабвенно драл горло, после чего начинал шуровать среди своих кур, так что только шум стоял.

– Что ж ты, брат, как муэдзин на минарете каждое утро? Другого места себе не нашел? – незлобиво ворчал Головин.

По правде сказать, он был рад столь раннему подъему. Самые благословенные часы! Деревня только-только просыпается, и чудный ее покой еще никем и ничем не