35 июля; Но это не точно. Повести - Аня Фёдорова Страница 35

Однажды мамина сестра со своей дочерью, моей двоюродной сестрой, приехала в гости с Севера и подарила нам с мамой билеты на концерт Дмитрия Маликова. Она хотела, чтобы мама увидела, какими на самом деле бывают мужчины: длинноволосыми, романтичными, богатыми. Не то что мой папа. Притом муж маминой сестры был седым, стриженным под двоечку, прапорщиком, читающим сборники анекдотов про поручика Ржевского. Никакой романтики от него ждать не стоило, но кто ж ей запретит мечтать. Тем более о звезде.

Мы поехали на концерт в саратовский цирк, мы сидели прямо под куполом. Лица Маликова нам не было видно, только силуэт и голос, который нёсся из динамиков, заполнял собой всё пространство от арены до купола, ласкал кожу. Я слушала романтические песни Маликова и думала, вдруг он заметит нас, заметит мою красивую маму, влюбится в неё и увезёт её с собой в Москву подальше от шуток отца. Когда мы вышли после концерта, мама сказала: «Голос, конечно, красивый, но волосы можно было бы и подстричь».

Бульдозер

Мама позвонила, чтобы узнать, когда я прилечу домой, и между делом, совершенно без акцента на этом событии, сказала: «Кстати, у нас хотят построить ещё один мост через Волгу, а наш квартал снести».

Снести, разрушить, уничтожить, сровнять с землёй, закатать в асфальт, построить на месте жизни железобетонные конструкции, стереть мою память, освободить меня.

Запах лета

Запах вымытых полов в библиотеке. Мы пришли сдавать учебники. Запах ладоней после турника. Запах скошенной травы. Мы собрали её в огромную кучу и будем прыгать в неё с качелей. Запёкшейся крови на коленках. Мороженого «Ёжик», акации. Тела после речки, асфальта после дождя. Цветущего шиповника. Опавших липовых соцветий, они приклеились к пальцам. Жвачки Boomer, купе поезда. Рапана, я забыла его под подушкой, медузы, она прилипла к ноге. Горячего хычина, мокрого купальника. Школьного базара, новых тетрадей. Первого дня июня. Последнего дня августа.

Гостья Замка Лгунов

Когда я боялась, что моё враньё вскроется, я боялась, что меня накажут. Я не знаю, появился ли этот страх раньше, чем страх смерти, или оба чувства поселились во мне в одно время. Возможно, они жили в соседних домах и страх смерти отправлял солнечные зайчики в окна страха быть рассекреченной. Возможно, это вообще один и тот же страх. Ведь если все узнают правду, узнают, какая я на самом деле отвратительная, это будет равно смерти. Ведь что такое смерть? Смерть – это когда с тобой больше никто не разговаривает вслух.

Когда бабушка на меня злилась, она всегда молчала. Она не разговаривала со мной несколько дней, наказывая меня своим невниманием. Я чувствовала себя выдуманной и несуществующей каждый раз, когда она на меня сердилась. Хотя мы и жили с бабушкой в одной квартире, в эти моменты меня рядом с ней не было. Она не звала меня к столу, не отвечала на мои вопросы, не смотрела в мою сторону. Единственное, что могло разжалобить бабушку, – моя болезнь. Мне приходилось притворяться больной, чтобы бабушка оттаяла и воскресила меня.

Я возвращала себе жизнь с помощью обмана, но мне было страшно, что бабушка рано или поздно раскусит меня и будет считать лгуньей.

Бабушка называла это слукавить, но я знала что это – большое враньё. Я обещала бабушке быть внимательной и не получать четвёрки, писать без ошибок, приходить домой вовремя и не уходить гулять за пределы двора. Каждый день проходил в обещаниях, которые я никогда не выполняла.

В мультике «Замок Лгунов» мальчишка, который только и делает, что врёт, оказывается в замке, где врут все. Ему там одиноко. Этот мультик во мне вызывал сильную тревогу, такую же, как заставка «Спокойной ночи, малыши», в ней безликая волшебница в огромной шляпе держит в руках солнце и луну. Я боялась смотреть и «Замок Лгунов», и эту заставку, но всё равно смотрела, одновременно испытывая страх, отвращение и удовольствие.

Я ждала, что меня заберёт человек в карете, увёзший мальчика в Замок Лгунов, или за мной придёт эта волшебница в шляпе. Я боялась, что меня украдут люди, которые будут знать про меня всё, которые не будут верить моей лжи. Их не получится обмануть, они будут знать, что я ужасный человек, который не достоин любви. Только презрения.

Сладкие, как калина в ноябре, непотребства

Суд пришёлся на август, на годовщину свадьбы моих родителей. Мне было четырнадцать, а их браку пятнадцать. Я ходила на дополнительные занятия перед началом учебного года, чтобы въехать в физику и геометрию. Безуспешно. С таким же усердием я пыталась въехать в любовь, но и это у меня тоже получалось плохо.

Бабушка сначала говорила: «Аня, не торопись ты встречаться с мальчиками, все они козлы», а потом: «Выбрала – терпи» и «Обязанность женщины – сохранить се́мью». Следом модные журналы противоречили сами себе «Не звони первой» или «Почему можно делать первый шаг». Противоречия наложились на странные мемы, которые я смотрела в двадцать пять лет, например – ты в моей власти, у нас роман или сладкие, как калина в ноябре, непотребства. Я мечтала о подвиге какого-то пацана (украсть розу с клумбы), а получала безразличие. Я думала, что настоящая любовь – это вечный бой двух противоположностей. Мне хотелось то максимально приблизиться к кому-то и спастись за его счёт, то бросить его и убежать. И так опять и опять.

Форточка

Запах – это дом для памяти. Я безумно хочу и одновременно боюсь почувствовать запах своей детской комнаты. В португальском языке для этого желания есть слово saudade, которое переводится как «тоска», а на самом деле значит намного больше. Как в духах, в saudade смешаны разные ноты: утрата, любовь, грусть, отчуждение.

Я лежу в московской квартире и закрываю глаза, мне кажется, что весна просачивается в тёмную комнату через приоткрытую форточку. Воспоминания скачут наперегонки с мыслями. Вторые ставят первым подножки. И я начинаю задавать себе вопросы. Например: есть ли вообще сейчас в городских окнах форточки? Нет? Значит ли это, что если перед нами закроется дверь, то сбежать в форточку не выйдет? Форточка. С таким названием в односложном мире долго не протянешь.

Я снова представляю окно в старой родительской квартире. Железная дорога от нас километрах в трёх, над рекой, поэтому звуки разлетаются, как шайбы по льду. Чух-чух. Чух-чух. Когда ходили поезда, я слышала звук движения колёс. Мне до ужаса хочется снова оказаться в своей спальне. На той самой софе, которую мне подарила бабушка вместо двухъярусной кровати. Проснуться утром и почуять, как запах манки выгнал из комнаты запах весны. Перед кашей или сразу после неё мама включает нам с братом кассету про Чиполлино. Мы сто раз смотрим на побег принца Вишни из дворца, но всё равно в конце заливаемся смехом над тем, как жалок синьор Помидор в попытках убежать на лодочке от других овощей.

Заливаемся. Тоже странное слово. Когда я последний раз заливалась смехом? Кажется, тогда же, когда жила в доме с форточками. Могут ли вообще взрослые заливаться смехом?

Я всё-таки засыпаю, мне снится синопсис книги, которую хочет заказать издательство. История про девчонку, которая родилась избранной. Все хотят заточить её в своей башне, чтобы держать силу этой девочки под контролем. А она постоянно убегает от