35 июля; Но это не точно. Повести - Аня Фёдорова Страница 31

В этот раз отдел кадров не пахнет ничем, это делает его ни живым, ни мёртвым. Мы с бабушкой почему-то находимся в конце коридора. Сидим и ждём, сидим и ждём. Бабушка нервничает, заражая меня тревогой. Вдруг дверь открывается, и мы видим яркий, белый, божественный свет. Он льётся из бабушкиного кабинета. Строгий голос командует: «Входите». Мы встаём, сиденье глухо шлёпает о спинку кресла. Я хватаюсь за бабушкину руку, и мы шагаем в молоко.

Это Совесть. Она сидит за бабушкиным столом и жестом приглашает нас сесть. Мы садимся, не понимая, что происходит. Я оглядываюсь по сторонам, кабинет как будто бабушкин и как будто чужой. Он чище, строже, без моих рисунков, без конфет, без вазы для цветов. Он скрипит от стерильности. Совесть начинает говорить. Кажется, она решила устроить нам взбучку.

«Ты, Аня, очень много врёшь. Ты врёшь так много, что мы уже не знаем, где правда, а где нет», – говорит Совесть. Потом она поворачивается к бабушке:

«А вы, Валентина Ивановна, постоянно её прикрываете, но знайте, каждое враньё вашей внучки на вашей совести. Она грешница. И вы грешница. Обе – грешницы! Вы не попадёте в рай. В рай людей без совести не берут!»

Я плачу, мне страшно и стыдно одновременно. Что ужасного в том, чтобы сказать маме, что я больше не буду ходить ночевать к бабушке? Ведь я хочу говорить маме только то, что её обрадует.

Правда редко кого радует. Но и в рай мне тоже хочется. Поэтому я говорю Совести: «Конечно, конечно, я больше никогда-никогда не буду обманывать! Если я обману, тогда забирайте меня к себе на небеса и делайте там всё что хотите!» Совесть кивает и отпускает нас домой. Я просыпаюсь в слезах, обнимаю бабушку, которая спит рядом со мной, и обещаю себе больше никогда-никогда не обманывать, но уже вру даже в этом.

Чёрно-белые снимки ярче цветных

В детстве мне казалось, что в папиной фотостудии пахнет волшебством. Но на самом деле в наглухо зашторенных комнатах стоял запах застарелого табака и реагентов. По вечерам плёнка уступала место картам и к отцу присоединялся мой дед. Они расписывали пулечку преферанса и сидели над ней несколько часов подряд. Мама ругалась, бабушка ругалась, а им было всё равно, им нужно было своё место, свой второй гараж.

В промежутках между проявкой высокохудожественных снимков с изображением коряг и игрой в карты отец фотографировал маму. На этих фотографиях мама сияет. Чёрно-белые снимки ярче цветных. На них мама – девушка на сто миллионов долларов, нет, даже на двести. Счастье дорого стоит.

Я думала, у мамы две параллельные жизни. В первой отец смотрит на неё через видоискатель, а счастливая мама улыбается ему в ответ. В этом мире она самая красивая и любимая. Во второй маму не замечает никто, кроме моего младшего брата и маминого отца. Все от мамы постоянно что-то хотят. Например, бабушка хочет, чтобы она сняла занавески с окон, постирала их, погладила и повесила обратно, мамина мама хочет, чтобы мама беспрекословно следовала её советам, мамина подруга хочет, чтобы мама принесла ей с работы литр медицинского спирта.

Мы со второй мамой больше похожи, чем с первой. Конечно, мне бы хотелось быть всегда как мама номер один, но обстоятельства такие, что я росла рядом с мамой номер два.

Я примеряла на себя образ мамы номер два вместе с её красными штанами, которые сидят на мне так хорошо, как будто их сшили по моим меркам. Маме номер два жалко отдавать мне штаны, такие красивые нужны ей самой. Но мама живёт по правилу «Всё для других, ничего для себя», да и среди всех наших различий сходство в охвате бёдер девяносто сантиметров, а талии – шестьдесят – выглядит для неё самым большим комплиментом, который я могу ей сделать.

Я знаю, что я похожа на маму номер два, кровь же не водица. Всем от меня тоже что-то нужно, но, кроме бабушки, никто ничего мне не даёт. Подруги хотят, чтобы я разрешала им списывать домашку и угощала их конфетами из нарядных коробок, которые дарят бабушке, брат хочет рисовать моими карандашами, мамина мама хочет, чтобы я чаще бывала у неё в гостях, парень Андрей хочет, чтобы я перестала надоедать ему звонками на домашний, поселковские сплетницы хотят, чтобы я дала им какой-то повод для разговоров.

Окошко, ведущее в темноту

Мой отец днями и ночами пропадал в фотостудии. Она была его убежищем, его крепостью, его берлогой, его пристанищем, его волшебным театром, скрытым за дверью с нарисованным камином. Она была его капсулой времени, в которой он хранил свои артефакты: полбутылки водки, две тушки фотоаппаратов и десяток объективов от портретника до телевика, реагенты, катушки новых и отснятых плёнок, фотобумагу, сигареты, трубку, табак. Он даже забрал в фотостудию клетку с моим зелёным попугайчиком Пусей и научил его говорить ты жопа.

Фотостудия – две комнаты на втором этаже Дома культуры. В одной стоял свет, выезжали из‑за стены фоны, стояли разноцветные фанерные кубы как реквизит. Во второй была лаборатория для проявки плёнок и печати фотографий. Высокие окна в фотостудии были всегда закрыты чёрными шторами, которые не пропускали ни одного солнечного луча. Папа и Василий Алибабаевич, его коллега по фотоделу и их с дедом компаньон по игре в преферанс и опрокидыванию рюмашек, курили в фотостудии и никогда не проветривали помещение. Они не любили пускать в него ничего и никого лишнего. Я не помню, чтобы папа рассказывал, что кто-то приходил делать фотографии на паспорт или на память, я не помню, чтобы мама приводила меня к отцу в фотостудию, я не помню, чтобы туда хоть раз нагрянула с инспекцией бабуля. Отец и Василий Алибабаевич сами решали, когда и кому к ним можно прийти.

Папа и его друг как будто работали под прикрытием. Василий Алибабаевич был вообще никакой не Василий Алибабаевич. Это было прозвище, которое придумал мой дед. Как звали на самом деле этого усатого мужчину, который находился всегда в подпитии, никто и не помнил. У моего отца тоже было прозвище – Сержант.

Папа брал меня в фотостудию только один раз в год – на Ёлку. Сначала дети участвовали в конкурсе костюмов и получали сладкие подарки, потом шли смотреть новогодний спектакль в зрительный зал. Перед конкурсом папа приводил меня в фотостудию, копался в ящике с реквизитом, доставал настоящую шкуру лисы, накидывал её на меня, чтобы морда была на голове, лапы на плечах, а хвост свисал в районе копчика. После того как пакет шоколадных конфет получали Снежинка или Медвежонок, мы поднимались наверх, он отодвигал один из плакатов, висящих на стене фотостудии, там была маленькая дверца, а за ней – тайное окошко. Оно выходило в зрительный зал. Это было лучшее место, чтобы наблюдать за приключениями Деда Мороза.

Получается, фотостудия была тем самым местом, где папу никто не видит, но он может видеть всех. Но он не подсматривает, потому что ему это вообще не интересно.

Татарин

Худой, с круглым лицом в оспинках, как после аварии на пороховом заводе, он сидит на диване по-турецки. От йога его отличает положение рук и скрюченная спина. Если бы бабушка увидела его сейчас, она бы уколола непременно: «Кто это у нас тут такой просветлённый… зек?»

Татарин заполняет собой всю комнату, хотя в нём от силы килограмм семьдесят. Это бесит меня особенно сильно. Куда ни посмотришь,