35 июля; Но это не точно. Повести - Аня Фёдорова Страница 32

везде он. На второй полке журнального столика, который мама натёрла до блеска, его Winston, его спина отражается в экране телевизора, который папа купил на кредитные деньги. Его рубашка накинута на подушку, которой я лупила пару месяцев назад своего брата. Он сидит на диване с недомытыми пятками и в уличных штанах. Мама бы за такое меня как минимум убила, как максимум – заставила тереться мочалкой.

Мамин зал, в котором по праздникам появлялся раскладной стол и салат из свёклы с орехами и черносливом, становится чужим, из другого измерения, из зазеркалья. Это не наша Земля, это какая-то другая планета. Третья. Со своей тайной. Маминой тайной. Нет, это ледяной Марс, на котором всё-таки обнаружилась жизнь. Нет, это новый мамин парень.

Если бы у меня был в кармане камень, я бы, не раздумывая, кинула его в Татарина. А потом бы подошла и пнула его ногой. Но всё, что у меня есть, – фотоальбомы, они оружие против мамы. Альбомы с моими детскими фотографиями, пахнущие одновременно клубничным суфле, реагентами из папиной фотостудии и мамиными духами – маленьким зелёным флакончиком Salvador Dali в форме губ. Мама хранит альбомы в нижнем ящике книжного шкафа.

Я отворачиваюсь от Татарина, падаю на колени и, уже не сдерживая слёз, дёргаю ручку ящика. Он не открывается, ручка остаётся в кулаке, она всегда напоминала мне церковную печеньку. Татарин визжит от смеха, мама багровеет и вопит: «Никуда ты их не заберёшь! Ты ничего не понимаешь, твой отец даже шкаф починить за пятнадцать лет не мог!» Я не слушаю маму, отбрасываю ручку и пытаюсь подцепить фасад полированного шкафа пальцами.

Ящик издаёт пилящий звук. Он как будто сопротивляется, потому что знает – с мамой лучше не спорить. Но я сильнее ящика, я могу спорить с мамой, у меня на это ушли годы тренировок. Наконец побеждаю и достаю три альбома, встаю и, как актёры на поклоне, выдаю: «Это точно не мой дом! Я забираю себя, мама!» Кажется, «мама» выходит не очень разборчиво, вместе с буквами изо рта вырывается крик.

Один на ниточке

В июле бабушка купила мне дурацкие клетчатые бриджи. Вообще, бриджи придумали, чтобы вокруг было ещё больше уродства.

Крытый рынок был завален разноцветными бриджами, как будто бог проклял Саратов и послал на город ливень из синих, розовых, фиолетовых подстреленных штанов. А потом добил кислотными топиками, шлёпками на платформе, заколками-бабочками и косынками с белыми орнаментами.

По мнению бабули, я была обязана от всех отличаться, быть эксклюзивной. Моя эксклюзивность заключалась в том, что мне запрещали гулять до 22:00, ходить к подружкам с ночёвкой и меняться с девочками нарядами. Я же, как говорила бабуля, не попрошайка, к тому же в эксклюзивных клетчатых бриджах, а не в однотонных, как у других.

Девочкам не нравилось, что я выделяюсь, потому что им покупали одежду такую же, как и у других. Мне не нравилось, что я выделяюсь, потому что им это не нравилось, и нашей и без того хрупкой дружбе мог прийти конец. Любитель рока Стас и так расшатал наш союз с Каринкой, но наша дружба и так была как в присказке к игре «Виселица». Один с хвостиком – ярко-жёлтая майка с блестящими буквами MTV, один с пипочкой – белое платье в мелкий цветочек, один на волосочке – красные замшевые кеды Carnaby, один на ниточке – вязаная сумка с короткой ручкой… клетчатые бриджи – всё, Анчоус, тебя повесили!

Все мужчины – дураки!

Бабушка говорила, что все мужчины дураки. Но, даже несмотря на это, их нужно терпеть. Бабушка говорила, что у женщин нашей семьи мочки ушей приросшие к голове, потому что мы умеем колдовать. Ведьмы то есть. Не все, но бабушка точно. Ведьма ли я? Этого я у бабушки никогда не спрашивала. Мне почему-то казалось, что не совсем. Или я просто плохо старалась.

Бабушка обладала магической способностью ругаться, не открывая рта. Каждый раз, когда я приходила с четвёркой в портфеле, бабушка как будто это знала заранее и прямо с порога смотрела на меня своими чернющими глазами, сдвигала брови. Я испытывала ужас. Её губы были плотно сжаты, но я слышала её голос: «Плохо старалась!»

Моего отца она видела насквозь. Например, всегда точно знала, что и когда выпил её сын, даже если не была с ним за столом, даже если просто говорила с ним по телефону. Если кто-то после этого не поверит в магию, ну я даже не знаю, с ним явно что-то не так!

Иногда, правда, бабушкины сверхспособности сбоили. Она давала отцу деньги на зимние ботинки, а он спускал их на пиво и жёлтого полосатика. Или вот про маминого татарина бабушка почему-то тоже не знала.

Конец любви

Все подъезды в посёлке похожи. Надписи «Здесь живут лохи!», одинаковые бело-зелёные стены, двери, обитые дерматином, сломанные почтовые ящики и деревянные перила.

В полумраке этажа с разбитой лампочкой случился мой первый поцелуй с Андреем. Мне было четырнадцать. Он учился на год старше и был на пять сантиметров ниже меня. В его шкафу висели пять одинаковых красных маек «Манчестер Юнайтед» с фамилией Бекхэм и номером семь. Он играл в футбол. Он провожал меня домой целых три дня.

В первый день я была влюблена, на второй день стало скучно, на третий я решила с ним порвать. Попросила поцеловать меня, а после сказала, что не могу быть вместе с человеком, у которого настолько шершавый язык. Андрей пожал плечами и сказал: «Ну ладно», развернулся и побежал вниз по лестнице. Ровно в тот момент я поняла, что влюбилась. Он, наверное, понял: нет девчонки – нет проблем, и больше никогда не брал трубку, когда его определитель номера электронным голосом проговаривал «Шесть, восемьдесят восемь, семнадцать».

Маленькая коробочка, большая власть

Чтобы связаться с бабушкой и услышать её голос, когда я дома, а она в отделе кадров, нужно было позвонить ей на рабочий, он же заводской. С понедельника по четверг бабушка, уходя на работу, оставляла мне бутерброды с колбасой и чашку для чая, в которой лежал размятый лимон с сахаром. Это наша традиция номер один. Традиция номер два – позвонить бабушке после завтрака, сказать ей спасибо и спросить, что вкусного она принесёт мне, когда придёт домой на обеденный перерыв.

У мамы в заводской поликлинике тоже был телефон, только он стоял в регистратуре, и, чтобы поговорить с мамой, следовало набрать номер, послушать несколько гудков, а потом, когда дежурная медсестра возьмёт трубку, протараторить: «Фёдорову позовите, пожалуйста». Эту простую фразу из трёх слов я знала наизусть, но перед каждым звонком повторяла снова и снова, так боялась забыть.

Это как с поездками на маршрутках. Сначала нужно взять маршрутку штурмом, потом отсчитать без сдачи, набраться храбрости и выдавить серьёзным голосом: «Передайте за проезд, пожалуйста», передышка, концентрация на дороге из‑за страха пропустить свою остановку, снова отчаянная попытка подать голос и фраза, которую я ненавижу до сих пор: «Остановите на остановке, пожалуйста».

«Остановите на остановке» звучит так же жалко, как вопрос «Который час?», заданный симпатичному парню на улице. Чаще всего я не могла открыть рот от страха, смущения и тревоги, тогда я решала ждать, когда кто-то посмелее попросит остановить на остановке. Если никто «Заводскую» не просил, я ехала до следующей названной вслух. Вот и со звонками маме на работу так же, но, так как за меня набрать мамин номер и позвать её к телефону было некому, я предпочитала вообще ей не звонить.

По правде говоря, городской номер – такая же роскошь, как и заводской.