Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко Страница 31

– Как вымерло село! – вздохнул поп. – Домна, запевай!

– Царица моя Преблагая, – басом грянула Домна.

– Надежда моя, Богородица, – тоненько подтянула Дуняша. – Приятельница сирых и странных Предстательница.

Отец Никодим постучал посошком по воротам близкого дома.

– Православные! Молебен не отслужить?! Покрестим, отпоем неотпетых…

Лишь в четвертом доме приоткрыли оконце.

– Вон за угол ступайте, там у Анании младенчик больной родился. К вечери поди отойдет… Боятся, помрет некрещеным.

Младенчик был женского полу. Дитя едва дышало. Отец Никодим нарёк её Евдокией. Домна ахнула, но быстро прикрыла рот.

– Ты вот что, – посоветовал священник хозяйке, – сходи на огородчик, на задворки, там у леса сорви девятисил… Шишочками такой. Завари и пои чайной ложечкой… Она и отпоносит.

– Да куда? – равнодушно отмахнулась хозяйка. – Уж кровью дрищет.

– Делай, что я говорю! Дуня, слетай-ка к лесочку!

Дуня стрелой обернулась. И богородской травки где-то ухватила.

– Будет жить девка! – Отец Никодим сам запарил траву, уже худую, полузамерзшую, и попоил младенца с молитвою.

Вот и весь навар за день. Больше в селе никто к ним за ворота не вышел. Боялись стариков.

Однако через недельку, как раз под большой снег, их остановили посередь села и позвали на молебен. Они вошли в дом, как им объяснили, уставщика поселения, которого недавно арестовали и увезли неизвестно куда. В низкой кержацкой избе у темных тяжелых икон старый священник отслужил молебен о здравии отрока Михаила. Выяснилось, что младенчик Евдокия выжила и хорошо сосет мамку, и начала гулькать.

– А Михаил что? – спросил отец Никодим.

– Дык… кашляет… Продыху нетуть…

– Расскажи ему, антихристу! Выложи! – услышали все режущий голос. – Бесстыжий, иудушка! Веру продал, нехристь!

Позади всех у самой двери стояло что-то высокое, острое, в черном одеянии. Это была женщина. Она, видимо, только что вошла в дом и была неприглядно ошарашена пришельцами.

– Чего ж таперича, помирать мальчишке, – ответил старичок, не глядя на вошедшую.

– Если позволите, я осмотрю больного, – встрял в разговор священник, и у Дуняшки мороз по коже пошел от его смелости.

– Мишаня, подь сюда! – крикнул старик.

Вошёл долговязый светловолосый отрок, как-то неестественно согнулся то ли в поклоне, то ли от слабости.

– Подойди, чадушка, поближе.

– Не смей! – закричала женщина. – Не скверни мне сына.

– Цыц-ко! – прикрикнул на неё старик. – И в этот миг стал очень похож на старого кузнеца. Небольшенький, в холщовой косоворотке, а главное, пронзительный, властный взгляд…

– Двоих снесли на погост… Аще хошь!

– Бог дал, Бог взял.

– Цыц, я сказал!

Отец Никодим осмотрел отрока. Послушав ухом его дыхание, поморщился…

– Молебен кстати, – сказал он. – Могу прописать ешо хорошую порку.

Отрок густо покраснел.

– Пройдет! Не смертельно. Давно куришь?

Отрок закашлялся и отвернулся.

– Молодежь портится! Что делать, – провожая гостей, грустно развёл руками хозяин.

– И у нас портится! – тихо ответил отец Никодим.

На обратном пути по возвращении в Чуманку прямо на них выскочила из своего двора Устинья.

– Тятенька помирает, – всхлипнула она. – С обеда уж вас поджидаю. Напутствовать надо…

Сидор-кузнец лежал у протопленной печи во флигельке Матроны на лежанке. Худой, белый, что старорежимный старчик, сложив руки на груди.

– Радуйся, поп, – прохрипел он навстречу вошедшему. – Подыхаю!

– Не собака поди… подыхать-то! Помолимся, и если к тому Господу угодно, то отойдешь с миром!

Отец Никодим надел на себя поручни, епитрахиль, зажёг свечи, а кузнец, закрыв глаза, лежал недвижим, без кровинки в лице, только хрипел время от времени.

Дуняшка пела со слезами. Наклонившись над кузнецом на помазании, священник увидел и слёзы в глубоких морщинах на лице кузнеца.

– Ну, будем каяться?! – Отец Никодим жестом выслал женщин из избушки и сел на лавочку подле лежанки.

– В чем? – прохрипел кузнец.

– В грехах!

– Каких?! В том, что мантулил день и ночь, света белого не видел. Как вол… – Дыхание кузнеца прерывалось. – В хохлах мантулил… здеся все своими руками поднял. Бабу свою, родную по закону имел… Сыновья горбатились… В церковь ходили… На церковь давал… Царя-батюшку чтил… Чего мне каяться?

– Не греши, Сидор! Перед Богом стоишь.

– И Богу то скажу. За что сыновей забрали? Дочь сбежала, кулачить будут. Кто?! Красуха с Акишкой. Они строили, подымали, пахали?! Раскорчевывали? Глянь на руки мои… Таперича мироедом помираю. А где он, Бог твой?

Кузнец чуть приподнялся, закашлялся, глаза его закатились. Но отдышался.

– Не любил я тебя, поп… Прости, коли сможешь. Знал бы, что ты мне глаза закроешь, дак…

– Ты мне много добра делал. Коней так подковывал – ни одна подкова не отлетела. Да и по всему краю лучше тебя кузнецов не было.

– Я кузнец, – дохрипел Сидор, – кузнецом и помру. – Бог! Я жизнь мантулил и подыхаю с голой жопой. И ты без кола без двора, побирушкою жизнь кончаешь. Вот и Бог…

– Смирись, кузнец! Проси прощенья.

Сидор ничего не ответил и, закрыв глаза, отвернул голову к стене.

Священник едва успел вложить ему в рот причастие. Кузнец проглотил его.

Священник послушал ему дыхание, потом прикрыл ладонью веки новопреставленного и начал читать отходную…

Надежда прилетела в тот же вечер. Кузнец лежал на столе, прикрытый белой простынею. Ворота открыли настежь, и односельчане шли проститься. Домовина была готова. О ней Устинья знала. Крест тесал церковный сторож Тарасий.

Надейка легла на ноги деда и завопила:

– Дедуня, прости! Де-е-да!

Устинья смотрела на дочь холодно. Надейка ходила тяжелой, но это не тронуло её мать.

Хоронили кузнеца всем селом. Шли молча долгой похоронной процессией. Отец Никодим шел со всеми, на могилке под крестом отслужил панихидку.

– Как святого хоронят, а он сроду в церкви не был, – бурчала Домна, но отец Никодим прикрыл ей рот ладонью.

– Чё ж мне и правду нельзя сказать? – выдохнула Домна.

– Это неправда! Ты вон в церкви нашей каждый день была, а покойника судишь. Чем он был хуже тебя? Ты ба хоть часок выдержала в кузне, у горна! То-то! А в церкви отстоять на людях – невелик труд…

Надейка плакала не переставая. Под шалью у нее заметно круглился живот. Лицо покрылось пятнами.

– Девку принесешь, – завистливо заметила Екатерина. – На кого запишешь-то?

– На отца родного! Морозова будет. Антоновна!

– Замужем за Данилом, а дети на Антона, – ядовито сказала Устинья. – Рот не разевай! Я суразов подымать не буду!

– Пущай на мово Ивана запишет, – горячо и всерьез заявила Екатерина. – Я буду подымать как внучку свою.

Бесплодная Екатерина старела незаметно и неслышно. Не гляди, что в селе её звали каланчою и со всех сторон её было видать. Она нависала над всеми,