Корни кузнеца - Валентина Васильевна Сидоренко Страница 30

Утречком семейство священника встало на пороге дома бобыля Силантия. Священник помнил запахи одинокого старика, которыми пропитаны были сами стены домика, даже плошки, из которых они пили с ним чай. Это был запах горько-одинокой старости. Первое, что сшибало на пороге дома сейчас, это были перегары самогона, водки и табака. Пол был неимоверно грязен и заплёван. Окурки валялись везде.

Матушка Антонина тут же зажала нос и вылетела из дома. Домну стошнило, и только Дуня молча стала рыться в принесенных Домной баулах из настоятельского дома, сотворила тряпки, нашла потрескавшееся корытце и стала мыть полы. Отец Никодим стал все более примечать в болезненной и молчаливой дочери стойкость и несгибаемость.

Через два дня, чтобы прокормить семейство, священник отправился по миру править требы. В этот день хоронили старуху Авдотью-рязанку, одну из самых первых поселенниц в Чуманке. Дуня не отставала от отца ни на шаг. Она подпевала ему, разжигала и подавала кадило. Ей подали сумку с поминанием и копеечку. Так начались мытарства священника Никодима. Однако старый священник мытарем себя не посчитал. По Чуманке он ходил, как родной, соборовал больных, крестил младенцев, отпевал покойных. Дуняшка пела тонким ангельским голосом.

Домна с самого начала было пошла за ними, но брат вернул её. Матушку надо охаживать. Дом какой-никакой, а вести надо. Матушка ничего не умеет. Она долго и не выдержала, уехала в Барнаул к сестре. Алешу с собой забрала. Сын поступил в училище, чем матушка очень гордилась. И тогда Домна взяла посошок, обстругала его, заострила снизу и подалась за роднёю. Дуняшка опевала молебны альтом, а Домна вторила басом. Как правило, их кормили и клали в суму продукты с собою. Иной раз и копейка перепадала. К зиме брали в подаяние и одежду…

Чуманка своего попа не обидела. Даже кузнецы кормили, а Утя плакала на молебне в своем дворе. Василий смотрел исподлобья и, отвернувшись, тоже смахнул слезу. А Евдокия на него не глядела. Утя подала Дуняшке свой полушубок, а Екатерина полушалок для Домны…

– Вот как, братка, батюшка ты наш. На старости-то лет стали мы побирушками. Каково это пережить-то? Из справных хозяев да по миру! – иной раз вздыхала Домна.

– Слава богу за всё, сестра! А от тюрьмы да сумы никто не застрахован! И то сказать. Чего мы видели в домишке своём: лавка да печка. А здеся весь мир на ладони. Глянь, снег идет. Прямо на голову. И ничего нас не обременяет. Ходи да молися. Сплошная радость!

– Вы бы, тятенька, шарф на шею надели, – заботилась Дуняшка. – Ветер какой холодный.

– Сама бы шаленку накинула. Шея вон голая. Давно не кашляла, – ворчала Домна.

В дом бобыля возвращались затемно. Пока Домна разбирала торбу и узлы, в которых было всё – и хлебушек, и сальце, а в грязной – и досточки, и шевяки для печи, и полешки… Потом она топила печь, гоношила ужин, а батюшка вставал на молитву и просил прощения у Бога за то, что молодняк в Чуманке от рук совсем отбивается. Это он ясно видел, обходя дворы.

«Плохой я пастырь, – думал отец Никодим. – Никудышний. Просмотрел, проворонил! А ведь всех исповедал, причащал! Нет чтобы наставить на путь истинный! В вере укрепить. Спросит ведь меня Господь. Ой, спросит! Всё о десятине хлопотал… Чтоб лампады горели… Свечи были. Вот где нерадивость и суета сует! А душу отроков проглядел!»

– Время нынче такое, – словно прочитав его мысли, успокаивала Домна. – Поди ещё хуже будет! До чего народ спортился!

С утра отец Никодим решил, что пора подаваться к кержакам. Чуманку уж на который раз обошли. Да и она всегда под рукою.

Кержацкое село Слопино верст пятнадцати от Чуманки, как и многие остатки староверческих сел, они застыли где-то посередке меж верою, почти на уровне суеверия. Попов в селе не держали и церкви не построили, но венчаться и крестить часто ездили к попу в Чуманку и больше в церкви не бывали. Чужаков не любили, в дом пускали редко, зато общались с удовольствием на базарах и ярмарках почитай со всеми. Народец лукавый, расчетливый, грамотный и богатый… «Почти жиды», – думал иной раз о них отец Никодим.

– И с их возьмешь?! – ворчала Домна. – Зимой снегу не выпросишь! Что жиды, что слопинцы!

– Они тоже русские, ты не права. И вера их наша, только обряды старые, – урезонивал брат сестру. – И потом Слопнево надо пройти, чтобы они привыкли к нам! Сколь ещё ходить придется, а мимо их не пройдешь! Как ни крути.

В это утро они вышли пораньше. Проходя мимо двора кузнецов, поп остановился. За годы странствий и в Тамбове, и пока добирался до Алтая, и в это лето ему вновь открылось странное чувство. Он стал чувствовать живое состояние усадеб и домов. Это чувство жило в нем с детства. В скитаниях усиливалось. Вот и теперь ему передалась тоска усадьбы, темная, ноющая её аура. «Над этим домом беда», – подумал он и уже потом, подходя к усадьбе, увидал открытые ворота, и со двора выводили Василия, Пантелея и Ивана. За ними шли два милиционера с винтовками. И тут только отец Никодим увидел жеребца алтайки, копытившего ржавеющую траву, и саму алтайку Зинку, восседавшую на жеребке, как ханша, презрительно глядя на происходящее на земле.

Устинья выскочила из ворот и повисла на груди Василия.

– Не пущу! Кого он наделал! Он же ранетый.

Милиционеры отталкивала её, но она вцепилась намертво. Тогда Пантелей обнял жену за плечи.

– Пусти, Утинька, не то хуже будет!

Устинья обернулась к мужу.

– Пантелеюшка! – Она на коленях обняла его ноги. – Любый мой… что же это с нами делаю-ю-ют, – захлебываясь в плаче, едва выговаривала она…

Иван с Екатериной молча стояли, обнявшись.

Чуть поодаль от семейства скалился Колян Красуха, он дернул коня алтайки за поводья и что-то сказал ей. Алтайка вдруг со злобной досадой хлестанула Устинью кнутом и рванула мимо Василия, сбив его с ног. Василий встал, оглянулся и долгим, прощальным взглядом посмотрел на Евдокию. Она молча перекрестила его в воздухе и поклонилась ему.

Устинья от ожога хлыста вмиг очухалась и, глядя вслед бывшей невестке, тихо сказала:

– Ну, погоди, сучонка! Отплачу, не сумлевайся!

В первый день по Слопневу шли тихо. На окраине села закрылись от пришельцев. Однако отец Никодим заметил, что из щелей и занавесок внимательно за ними наблюдают. Он был уверен, что кержаки хорошо