35 июля; Но это не точно. Повести - Аня Фёдорова Страница 29

Бабушку как будто подменили. Она перестала разговаривать с соседями в столовой, больше не хулиганила, не пыталась меня познакомить с мальчиком из соседнего номера, не хотела со мной гулять и есть мороженое. Вместо всего этого она плакала и ругалась. Мне тоже хотелось плакать, потому что плакала бабушка и потому что всё резко изменилось. Я и так считала поездку в санаторий без моря странной затеей, это всё равно что отправиться на Крытый рынок за новыми джинсами и после базара не зайти в кафе «От Прачкина» за пирожными «Картошка» или пирожками с вишней. Но поездка вдвоём с бабушкой как ни крути – поездка вдвоём с бабушкой. Это походы в кафе и по магазинам, бабушкины шутки обо всём, что нас окружает, внимание бабушки, которое не нужно делить с её работой, дедушкой, телевизором, бабушкой Люсей, домашними делами и фразами «Первый раз за день прилегла на диван! Малыш, давай потом!».

Бабушка была огорчена новостью и поглощена мыслями про развод своего сына. Создавалось впечатление, что моя мама решила разводиться не с папой, а лично с ней. В один миг у меня просто взяли и забрали мою бабушку, я даже не успела с ней попрощаться. Оказалось, что без бабушкиных комментариев у нашего соседа по столу в столовой не озеро в лесу, а обычная стрёмная лысина, и соседка, что сидит напротив него, не курортная обольстительница, а женщина, которая перед лысым соседом тянет футболку вниз, чтобы была видна её грудь. Еда из лёгких закусок, которыми мы сейчас заморим червячка, превратилась в безвкусную кашу. Даже кафе-мороженое, которое, казалось бы, невозможно испортить, стало местом, где столы воняют мокрой тряпкой. После рокового звонка мы ещё два раза заказывали разговор с домом, но мне нельзя было говорить с дедушкой, а потом звонить Каринке. Все минуты, которые у нас были, бабушка спускала на моего отца, она кричала ему: «Серёжа, а мне всё равно, что вы решили, в нашей семье не разводятся!»

Дальше стало ещё хуже – бабушке всё начало казаться во мне неправильным и не таким. Я слишком много молчу и не хочу с ней разговаривать, нет, я слишком много болтаю лишнего и мешаю ей читать. Читать мне бы тоже не помешало, потому что я много смотрю телевизор, хотя нет, всё-таки я читаю, но делаю это при плохом освещении и рано или поздно ослепну.

Под конец нашего существования в санатории мы пошли в парикмахерскую обновить причёски и впервые за десять дней помыть голову в по-настоящему горячей воде. Дома у нас была своя парикмахерша. Её звали Ира для бабушки и тётя Ира для меня. Она работала в небольшом салоне, который располагался на первом этаже молодёжного общежития в центре посёлка. Тётя Ира так хорошо знала бабушку, что ей не нужно было объяснять, как именно стричь. Бабушка просто садилась к тёте Ире в кресло, смотрела в зеркало, улыбалась и говорила: «Ир, ну мне как обычно, чтобы я на обезьяну перестала быть похожа!», все, кто был в тот момент в салоне, громко хихикали, тётя Ира отвечала: «Ну Валентина Ивановна, ну что вы, ну какая вы обезьяна?! Вам ваш возраст никто не даст!» Бабушка всегда отшучивалась: «Ну конечно, все шешнадцать, все мои», коверкая слово «шестнадцать». Все снова смеялись, и тётя Ира принималась за работу. Про мои волосы тёте Ире тоже ничего не нужно было объяснять, потому что она знала: бабушка разрешает мне только подравнивать концы. В Кисловодске, понятное дело, никакой тёти Иры не было, а бабушка была так увлечена моими родителями, что подумала, что перед ней не какая-то Катя или Марина из салона «Мечта», а наша Ира, которая всё знает. В «Мечте» было два свободных кресла, поэтому нас с бабушкой стригли одновременно. Бабушка только и сказала про свою обезьяну, а про меня забыла совсем. Поэтому, когда парикмахерша спросила про стрижку, я тихо-тихо, чтобы бабушка не слышала, попросила отстричь побольше. В результате бабушку как-то умудрились подстричь под единичку, а мне обрезать косы под каре. Парикмахерши отсекли нашу прошлую жизнь. С тех пор я ненавижу Кисловодск.

Что такое ад

Мне начало казаться, что родители разводятся из‑за меня. Я пыталась вспомнить, что же такого я могла сделать. Единственная версия, которая крутилась в голове, – я не хотела с ними жить. Как-то мама спросила у меня: «Какой сегодня день недели?», я, не задумываясь, ответила: «Самый счастливый!», мама изумлённо подняла брови, а я продолжила: «Я же иду ночевать к бабушке!» Мама опустила брови, вздохнула и сказала: «Вообще-то сегодня среда!» Потом я много раз обещала маме не ночевать у бабушки, но всё равно по пятницам отправлялась к бабуле.

Я бы, может быть, и не нарушала данное маме обещание, но в родительской квартире мне было страшно. Каждую ночь я смотрела на тополь за окном, и в темноте его ветки складывались в лицо ведьмы. Я была уверена, что ведьма прилетает из своей пещеры и садится на дерево, чтобы дождаться, пока я усну, а потом заколдовать меня или убить.

Я смотрела в окно на ведьму и старалась как можно дольше не засыпать. Я боялась умереть, но сильнее смерти я боялась ада. Никто из взрослых мне не говорил, что такое ад, никто меня им не пугал, я просто росла с ощущением, что ад однозначно существует, и там место для меня уже зарезервировано.

Спокойно мне было только рядом с бабушкой. Она была моей защитницей. Её смерти я боялась сильнее, чем своей. Каждый раз перед возвращением к родителям я открывала шкаф, брала бабушкин шёлковый платок и сильно-сильно прижимала его к носу. Я делала глубокий вдох, чтобы наполнить лёгкие запахом духов с полынью. Я пыталась запомнить бабушкин запах: вдруг её не станет, пока меня нет дома.

Чтобы оберегать себя от смерти и вечных страданий, я решила не спать с закрытой дверью, не засыпать, повернувшись лицом к ковру, не свешивать руку с кровати, не оголять во сне ноги, по возможности вообще не спать одной. Чем я становилась старше, тем выше становился забор из защит.

Я была жива и не украдена злой ведьмой с дерева только благодаря тому, что поворачивала зубные щётки в стаканчике щетинами друг к другу! Я перематывала песню «SMS-ная любовь» на фразе «Не доходят электронные письма, умирает SMS-ная любовь». Это правда! Когда у меня чесался правый глаз, я не трогала его руками, потому что это было к беде.

Я могла часами сидеть на диване и ждать дублей на электронных часах. Моргнуть и увидеть 11:11, 15:15 или 18:18 было хорошей приметой. Я читала молитву каждую ночь и просила боженьку простить меня за всё, что я натворила за день: слушала радио «Европа плюс» и списывала математику из решебника. Поскольку я знала только «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твоё, да приидет Царствие Твоё, да будет воля Твоя», я сразу переходила к основной части, в которой каялась в грехах, и каждый раз как в первый обещала так больше не делать.

Моё сознание выхватывало из фильмов, песен, книг и разговоров на улице смертельные знаки. Однажды соседка со второго этажа стояла в подъезде и рассказывала какой-то женщине, что её свояченица умерла после того, как встретила на улице подругу с внучкой и трёхлетняя девочка вместо «Здравствуйте!» выдала «Ты умрёшь!», та женщина, конечно же, умерла. Слова