35 июля; Но это не точно. Повести - Аня Фёдорова Страница 28

«Видишь, ты уже совсем взрослая, а лесочка на трубе до сих пор висит, как жилка», – говорит дед. «Как жилка», – повторяю я за ним, но уже своим, внутренним голосом. Я сижу у них на кухне, натянутая внутри, как жилка. Смотрю на эту леску и вижу, как бабушка Люся стоит под ней около плиты, на леске висят мои голубые джинсы с бахромой. Бабушка Люся разделывает крякву, которую с охоты принёс дед, по её пальцам стекает утиная кровь, бабушка Люся поднимает руку и вытирает пальцы о мои голубые джинсы.

Москва – Воронеж – хрен догонишь!

Когда отец водил машину, рядом всегда сидел дед и постоянно говорил ему, как нужно ехать. Я думала, что в этом и есть смысл вождения – кто-то сидит рядом и говорит, куда поворачивать, на какую скорость переключать, кого обозвать козлом, а кого придурком.

В нашей семье, как леска на кухне, были натянуты и отношения: между дедом и мамой; между бабушкой и прабабушкой; между мамой и маминой сестрой; между дедом и отцом; между мной и мамой; между мамой и бабушкой; между маминой сестрой и моим отцом. Все друг друга хотели научить жить правильно, хотя жить правильно никто не умел. Ведь когда правильно живёшь, других учить не хочется, до других дела нет. В нашей семье всем до всех было дело. Даже за пределами семьи до нас всем было дело. Как будто бы в посёлке, в Саратове, в целой стране было всем до всех дело, до всех, кроме себя.

Машины в нашей семье любили больше, чем людей. За несколько лет до моего рождения дедушка продал трофейный «Мерседес» своего отца, чтобы взять лучшую машину для рыбалки, зелёный «Запорожец», дед назвал его Кузнечиком. Я застала Кузнечика, «Запорожец» часто глох, двери у него были тяжёлые, и однажды бабушка прищемила мне одной из них палец.

Потом была Муся, «пятёрка» молочного цвета. На ней мы ездили в Ростов-на-Дону к бабушкиной сестре и в Сочи к дедушкиному брату. Папа тогда ещё работал в милиции и брал оттуда форму для себя и деда. Каждый раз, когда нужно было ехать дальше, чем до Саратова, они надевали синие милицейские рубашки без погон. И дед, и отец верили, что менты своих тормозить не будут.

В каждом нашем путешествии бабушка ехала на переднем сиденье, я болталась сзади. Мне нравилось кататься на машине, я закрывала глаза, и казалось, что мы двигаемся не вперёд, а назад. Мне было не скучно, наоборот, я обожала смотреть на мелькающую за окном степь, любоваться полями подсолнечника и обожала, когда мы останавливались в придорожных кафе, чтобы съесть шашлык.

Когда папа вёз нас в Ростов-на-Дону или Сочи, он был за рулём и всегда кричал: «Когда едешь на Кавказ, солнце светит в правый глаз, когда едешь ты в Европу, солнце светит прямо в жопу!» Каждый раз, когда нас обгоняла какая-нибудь «газель», он кричал ей вслед: «Москва – Воронеж – хрен догонишь!», я заливалась хохотом.

Дорога убаюкивала меня, унимая тревогу. Мне не было страшно ехать, потому что в машине всегда была бабушка. Мой личный талисман и оберег.

Тик-так

В девяностых застряло и никак не кончится моё детство. В девяностых я жила до одиннадцати лет, а после одиннадцати и до двадцати двух – в нулевые. Почему время после одиннадцати не имеет никакого для меня значения? Я цепляюсь за мысль, что на самом деле двухтысячных никогда не существовало.

Может быть, где-то в Москве нулевые начались с боя курантов в 00:00. В посёлке Приволжском, который все называли «Мясокомбинат», время остановилось. Часы есть у всех, но никто по ним не сверяет время. Бом-бом, трещины бегут по асфальту у нашего дома. Тик-так, падают кирпичи с башенки мясокомбината всесоюзного значения. Ку-ку, отсчитывает годы жизни кукушка сначала нашей семье, потом моей школе, следом парку около неё.

Вон бог, вон порог!

Наш дом стоял рядом со школой. На кухне были слышны звонки с урока и на урок, с лоджии бабушка могла следить за тем, как я катаюсь на коньках, и звать меня домой. Моя жизнь была связана со зданием школы, даже когда я там ещё не училась. Мимо школы мы ходили с бабушкой на базар, мимо школы бабушка водила меня в детский сад, мимо школы бабушка ходила на завод руководить отделом кадров.

Мой день рождения 31 марта, 30 марта 2004 года я должна была идти на дополнительное занятие по алгебре. Алгебру я не любила больше, чем школу. Во-первых, я её не понимала, а всё, что мы не понимаем, мы не любим. Здесь вопросов нет. Во-вторых, учительница алгебры и геометрии не любила меня. Почему? Потому что она меня не понимала!

Никакого урока 30 марта не было, потому что школа рухнула. Фактически школа осталась, обрушилось – в новостях говорили поехало – одно крыло. В этом крыле находился кабинет директора, учительская, библиотека, актовый зал, кабинеты труда для девочек и музыки, а ещё каморка для вожатых.

Школа, школа, школа, четырёхэтажное здание из красного кирпича. Буквой П, с широкими пролётами лестниц, со спортзалом на четвёртом этаже, кабинетом химии с лабораторией, кабинетом труда для девочек с кухней и рядом полированных швейных машин с ножным приводом, в подвале – кабинет труда для мальчиков с черенками от лопат, столярными станками, запахом перегара.

Высокие потолки, широкие окна, которые в декабре мы расписывали гуашью, противогазы в кабинете ОБЖ, мишени в кабинете ОБЖ, учебные гранаты в кабинете ОБЖ, пьяный Полковник, учитель ОБЖ, который говорил хулиганам «Вон бог, вон порог!» и выставлял их за дверь.

С пятого класса один раз в неделю мы толпились около двери в кабинет ОБЖ. Никто не любил заходить в класс первым, потому что на запах перегара можно было вешать портфель. Учитель основ безопасности жизнедеятельности совершенно точно вёл не безопасную жизнедеятельность – пил водку, играл в преферанс вместе с физруком, трудовиком и иногда моим дедом, дрался со старшеклассниками, если ему казалось, что они неуважительно себя с ним ведут.

Каждый урок мы начинали с повторения пройденного материала. Полковник, или Лопата, такие прозвища были у трудовика, говорил: «Если террористы решат напасть на Россию, мы будем первыми, кого они подорвут! У нас тут аэродром под боком, отсюда наши истребители летают их бомбить!» После этого переключался на рассказ о том, что если поранишь палец топором, то на него надо пописать. Парням такое сделать будет, понятно, легче. Следом шло восклицание «Вон бог, вон порог!» для тех, кто не слушает про террористов и обоссанные пальцы. За десять минут до конца урока Лопата отпускал нас со словами «Шуруйте, у вас свои дела тоже есть», а сам шёл курить в подвал к трудовику.

Зимой мы стреляли из пневматических винтовок прямо в классе. Полковник отодвигал первую парту, вешал мишень и, чтобы никто не смог зайти посреди стрельбы, блокировал собой входную дверь. Здесь не было никакой дискриминации, стрелять, в отличие от того, чтобы легко и быстро помочиться на рану, могли все. Когда наступала весна, мы шли в хоккейную коробку за школой учиться кидать гранаты. Я вспоминаю о винтовке как об одном из лучших школьных развлечений, в отличие от гранат, метала я их ужасно.

Подмена

Ад однозначно открылся в июне 2002 года в Кисловодске, в номере пятьсот сорок три санатория имени Семашко. После разговора с моим отцом бабушкину железку как