35 июля; Но это не точно. Повести - Аня Фёдорова Страница 27

мне в ответ: «Аня, ты повторяй „мороженое“, „мороженое“, „мороженое“, представляй его, и оно обязательно появится у тебя на языке». Я повторяю слово «мороженое» сто раз. Даже засыпаю от стараний, потом среди ночи открываю глаза, но вафельного стаканчика в руке нет. Опять начинаю бубнить «мороженое», «мороженое» и засыпаю. Утром я просыпаюсь и сразу бегу на кухню сказать отцу, чтобы он больше меня не обманывал. Он сидит спиной к музыкальному центру и читает какую-то синюю книгу про космос. Видит меня, вздыхает, подпирает голову ладонью и говорит: «Тут есть два варианта: ты или съела мороженое во сне и не помнишь, или плохо старалась».

Мне пять.

Мой день рождения. Накануне мама приносит домой целый мешок батончиков «Рот Фронт». Там килограмма три, не меньше. Я знаю: мне приготовили и подарок, и конфеты, поэтому просыпаюсь пораньше. У кровати меня ждёт подарок – игрушечный сыщик, мама говорит, что его имя Носохваталкин. Она придумала его в честь Держи-Хватая, собаки Моркоу из «Приключений Чиполлино». Мой Носохваталкин – жёлтая тряпичная кукла в полосатой жилетке с непропорционально длинными руками и носом. Я беру игрушку и бегу на кухню за своими батончиками. На столе лежит кассета Иванова «Грешной души печаль» и гора фантиков. Нет ни папы, ни конфет.

Я реву, не могу остановиться. Мама стоит рядом и вздыхает. Единственное, что она может придумать, чтобы подбодрить меня, – схватить мой нос длинными руками Носохваталкина. Легче от этого не становится.

Мне три.

Железная дорога – с одной стороны, сады с виноградными заборами – с другой. У меня коричневое платье и белый кружевной воротник. Папа забрал меня из детского сада. Мы идём домой. Он держит меня за руку, потом отпускает, показывает пальцем в небо и говорит: «Смотри, принцесса Будур, что на небе!» Я поднимаю глаза, там ничего нет. «Что-то на небе» пропало вместе с папой. Он исчез. Испарился. Его как будто бы не было. Я не знаю, где я живу. Мне страшно. Как идти домой? Где теперь я буду ночевать? А как же мама? Я стою на дороге и плачу, кажется, вечность. Но потом слышу из кустов знакомый голос: «Посмотри на меня, я здесь!» Это папа, щурится в видоискатель. Он решает сфотографировать меня, как будто я потерялась. Хочет ли он меня обидеть? Конечно, нет, он же прикалывается.

Герой моего детства – Игорь Плахов из «Убойной силы». Он смешался с капитаном Лариным из «Улиц разбитых фонарей». Папа одновременно такой же, как они: честный нищий худой мент с добрыми глазами. Одновременно он не похож на экранных героев совершенно: у папы вздёрнутый нос, стрижка под единичку, густые брови. Их образы накладываются один на другой, поэтому мне сложно отделить реального папу от экранного.

Я не мой текст, мой папа не Игорь Плахов или капитан Ларин, а Хабенский никакой не нищий мент. Все они существуют независимо друг от друга и, самое главное, каждый в своём выдуманном убойном отделе. Ни один из этих миров не пересекается с моим. С артистами этими всё понятно, с двумя сразу и с каждым по отдельности. А вот с папой, конечно, обидно выходит.

В краю магнолий

Мне снится один и тот же сон. Влажный, холодный подъезд. Я забегаю в него, быстро поднимаюсь, проглатывая ступеньки, где по две, а где и по три. Четвёртый этаж. Квартира номер сорок. Сначала деревянная дверь, отделанная вагонкой ёлочкой, потом – пухлая дверь, обитая дерматином, но так уже не модно.

Я что есть сил тарабаню по рейкам, слышу шлепки бабушкиных тапочек о линолеум. Шлепки заканчиваются у двери. Бабушка стоит и слушает. Бабушка выжидает. Бабушка никогда так не делает. Обычно бабушка открывает дверь сразу, она слишком давно живёт, чтобы спрашивать «Кто?», и слишком смелая, чтобы врезать в дверь глазок.

Бабушка стоит и ждёт. Она слушает, как я громко дышу и бормочу: «Да открой же мне дверь!» Наконец, она открывает со словами: «Ты кто?»

Я хочу убедить её, что я её внучка. Её Малыш, её Копеечка. Я говорю, что живу здесь, с ней. Бабушка смотрит сверху вниз, нависая надо мной своими золотыми кудрями и леопардовым халатом, и повторяет: «Ты кто?» У меня даже плакать сил нет, всё ушло на удивление. Я всматриваюсь в бабушкины чёрные глаза, они потухли. Смотрю на бабушкины ногти, они больше не тёмно-вишнёвые, как жвачка Love is. И у неё нет морщинки между бровей, а над уголками губ – разбегающихся от носа складочек. И видеть такую бабушку становится невыносимо, а уходить больше некуда.

Я рассматриваю подъезд. Три слоя краски на перилах, тянучка, которую я как-то прилепила на них перед тем, как зайти домой, следы от лизуна на белой штукатурке и три спички, свисающие с потолка (это уже не я, это Илья из тридцать седьмой квартиры). Этот подъезд мой, потому что хранит мои секреты. Я бабушкина, потому что храню её секреты.

Например, я храню секрет, который мы привезли из Сочи. Я с бабушкой иду по Ривьере, которая кутается в цветущие магнолии и пахнет мокрыми плавками. Напротив деревьев стоят три тонких мужика. У каждого из них сумка на поясе, сумки мужиков пухнут от денег. На столах перед мужиками разложены куклы с разноцветными волосами. Волосы у кукол блестят несмотря на то, что солнце уже село. Мне нужна кукла. Меня манит её сияние. Я уговариваю бабушку подойти и спросить, сколько же стоит это сокровище. Бабушка противится, то сдвигая, то раздвигая свои густые брови, я тоже шевелю бровями. Зеркальный ответ на действия бабушки. Это похоже на тактический бой. Я выигрываю. Бабушка подходит к столу и спрашивает, сколько стоит кукла. Я не дотягиваюсь до стола и держусь за бабушкин пакет. Перед глазами тонкие мужики в шесть рук начинают двигать колпачки. Бабушка водит пальцами по столу и переворачивает колпачки: два раза, три раза, четыре раза. Потом снимает с себя золотую цепочку с ажурным крестиком, отдаёт её как будто сразу трём мужикам. Бабушка дёргает ручку пакета, чтобы я посмотрела на неё, снова сводит брови и говорит: «Куклу купим завтра в магазине. Деду ни слова!»

Я рассказываю эту историю бабушке, держась за дверь, чтобы она не захлопнула её перед моим носом. Бабушка вспомнит меня, она поймёт, что это я, только мы знаем этот секрет.

Бабушка тянет подбородок вниз и откуда-то изнутри достаёт: «Моя Аня дома!» В этот момент из темноты квартиры выхожу я. Только красивая, без прыщей, в тех самых джинсах из журнала Oops! и клетчатой маминой рубашке. Я, то есть не я, а она, говорю бабушке: «Бабуль, пойдём!» Они берутся за руки, закрывают нашу деревянную, выложенную ёлочкой дверь, мне слышно, как их тапочки шлёпают по полу, звук становится тише, а потом пропадает. Я стою без дома, без мамы и бабушки, без джинсов и рубашки в пустом, холодном подъезде, пахнущем мокрым бетоном, и плачу.

Канатоходец

Леска – жилка, натянутая от газовой трубы до гвоздя в косяке. В первый месяц после моего рождения дед повесил на кухне леску, на которую раньше ловил огромных сомов. Она висит до сих пор. Раньше на ней сохли мои пелёнки, сейчас бабушка вешает на неё кухонное полотенце. Как и раньше, ветхие полотенчатые нитки наматываются на леску и елозят по ней туда-сюда. Бабушка убирает их раз в год, аккуратно срезает ножницами. Изначально лесок было две, они разбегались в разные углы кухни от дверного косяка, но потом вторую дед обрезал, чтоб снова