35 июля; Но это не точно. Повести - Аня Фёдорова Страница 26

она пришла на работу к бабушке и пристыдила её за то, что она отказала самой трудолюбивой и честной девочке на свете. Больше вранья бабушка не любила, когда кто-то указывал ей на ошибки. Поэтому дома меня ждал неприятный разговор. Я плакала от досады, злости и неразделённой любви одновременно. Бабушка, с которой мы спали на одном, ободранном кошкой Фросей, диване, устала от всхлипов и взяла в профкоме путёвку в Кисловодск со словами «Придёшь на работу чуть попозже, я договорюсь».

Обычно в июне или июле мы ездили в Сочи, там жили дедушкин брат Юра и его жена Саша. Они терпеливо принимали нас у себя дома каждое лето, сколько я себя помню. Мы останавливались у них, когда на две, а когда и на три недели. Несмотря на то что я любила ездить в Сочи, каждый раз уезжать из дому было страшно. Я говорила, что не хочу на море, потому что во дворе без меня произойдёт что-то невероятно интересное. На самом деле я боялась, что подруги про меня забудут. Когда мы собирались в Кисловодск, такого страха у меня не было. Мне хотелось, чтобы Энгельс, мою неразделённую любовь, моих подруг, нашу школу – чтобы всё смыло и унесло. Осталась бы только я. Я – наконец-то наслаждающаяся возмездием. Я – начинающая новую жизнь.

Получилось всё ровно наоборот. Стоило поезду приехать на тупиковую станцию «Кисловодск», небо почернело. Сразу, как мы вышли из поезда, зарядил дождь. Это был июнь 2002 года, лето наводнений на юге России. Пути назад не было, его размыло водой. Поездка стала отвратительной, как варёная капуста из меню санаторской столовой. Проливные дожди повредили трубы лечебницы, их перекрыли, не стало горячей воды. У бассейна протекла крыша, его закрыли на ремонт. Из процедур работали только нарзанные ванны. У меня было две радости: кафе-мороженое, в которое мы ходили каждый вечер, и телеграф – единственное средство связи с дедом.

На четвёртый из четырнадцати дней нашего отдыха мы пошли заказывать звонок в Энгельс. Перед этим бабушка нагрела нам кипятильником, который выдала дежурная по этажу, таз, чтобы мы смогли искупаться. Половина таза бабушке, вторая половина – моя. Мне это казалось особенно нечестным, потому что я была девочкой, которой доставалось от бабушки всё самое лучшее. И всё самое лучшее – это точно не половина таза с кипятком, который нужно зачерпнуть ковшом и разбавить ледяной водой. Лучшее – это хотя бы две трети, идеально было бы получить весь таз, но бабушка не увлекалась моржеванием и второй раз кипятить воду не собиралась.

Мне вообще-то тогда не хотелось идти на телеграф, лучше сразу за мороженым, но бабушка сказала: «Я ни с твоим дедом, ни с отцом не говорила уже два дня. Имей совесть. Потом позвонишь Каринке». Наверное, мне и с Каринкой тогда говорить не хотелось, всё-таки я желала ей захлебнуться и утонуть. С другой стороны, разговор с Каринкой был лучше, чем ничего.

На телеграфе бабушка зашла в кабинку, а через минуту я увидела, как она сползает на пол с трубкой в руках, из её чёрных, потухших глаз текли слёзы. Я распахнула дверь кабинки с мыслью «Если прабабушка Люся умерла, значит, мне достанется её комната» и со страхом спросила: «Что случилось?» Никто не умер. Просто мои родители развелись.

Вот это прикол!

Как бы я описала своего отца? Приколист и меломан. Думаю, было бы лучше, если бы он ассоциировался с поддержкой и опорой. Добротой, в конце концов. Но пап, как мы знаем, не выбирают.

Иногда мне кажется, что отец вдруг позвонит и скажет про всё, что было до: «Принцесса Будур, это был прикол!» А потом засмеётся, и я засмеюсь. Мы будем вдвоём хихикать в трубку, и я заплачу оттого, что всю жизнь, как Труман, жила в каком-то комедийном сериале. Злости во мне не будет совершенно, только облегчение – всё же было не по-настоящему.

Но пока этого не случилось. Каждый раз, когда что-то вроде бы начинает налаживаться и жизнь кажется уже не такой колючей, тревога скручивает меня снова. Как это происходит – непонятно, но чувство такое, будто я решила прокатиться на колесе обозрения и никак не могу с него сойти. Катаюсь на этом чёртовом колесе, как будто это моё самое любимое занятие в жизни. А мне и колесо не нравится, и высоты я боюсь. Зачем я притащилась сюда? Непонятно.

Мне тринадцать.

У отца есть музыкальный центр. Двухкассетный! Он его любит до безумия. Может вечерами около него сидеть, как будто караулит. Мне, конечно, подходить к центру нельзя, трогать – тем более. Хотя не сделать этого на нашей кухне сложно. Там куда ни встань, всё равно оказываешься около подоконника, на котором стоит этот треклятый магнитофон. Конечно, никакой он не треклятый. Это я так сказала, не знаю даже зачем. Я люблю этот музыкальный центр так же сильно, как и мой отец. Может быть, даже сильнее. В нём соединяется моя любовь и к музыке, и к папе.

Как нелепо жить вниз головой,

Когда такое небо есть надо мной,

И кажется, звёзды можно достать рукой,

Я и не ведал, что этот мир такой*.

Музыкальный центр дома – значит, мы живём роскошно. Пусть даже, сидя за столом, можно дотянуться до плиты, а мама выменивает сухое молоко на тушёнку у тёти Светы. Это же не важно. Важно вот что: когда папа приходит с работы – на ней он снимает пальчики с бандитов, – он садится и слушает, слушает, слушает свой музыкальный центр. Он сидит в полосатом махровом халате на кухне, как будто его приклеили к стулу. Однозначно, это лучше, чем проводить время со мной, мамой или братом.

Мне одиннадцать.

Отец, как обычно, взял машину у деда, поставил кассету Бутусова, мы едем проверять мой серебряный клык. Да, у меня вырос лишний зуб, он покорёжил половину рта; чтобы его исправить, мне поставили пластинки, а на этот лишний зуб нацепили железную насадку. И каждый раз, когда отец меня видит, он говорит: «Принцесса Будур, если бы ты была индейцем, я бы звал тебя Серебряный Клык». И вот мы едем в машине, он свои кассеты слушает, а потом говорит: «У меня для тебя сюрприз! Посмотри в бардачке». Я открываю, думаю, ну наконец какой-то подарок, а не дразнилки. А там пакет грецких орехов. Я спрашиваю «Что это?!», а он сначала отвечает «Орешков тебе купил. Ты же, как белочка, своим зубом их щёлкать будешь», а потом смеётся. Очень смешно, конечно. Я плачу, потому что у меня в груди всё горит.

За братом зашёл его друг Валерка, мы стоим в коридоре и собираемся выходить на улицу. У брата день рождения. Я в красной шапке, мы хотим купить торт в магазине «Орбита». Отец с кухни, перебивая Агутина, кричит: «Валера, привет! А кто в красной шапке, тот лох!» Валера заливается, брат вообще плачет от смеха. Мне только не смешно. Папа выходит в коридор, поддатый, напевая еле слышно: «Непохожий на тебя, непохожий на меня…» А потом громко: «Камон эврибади! – он, когда выпьет, всегда так приколы свои начинает. – Сын, вот тебе настоящая мужская резинка!» – папа достаёт из кармана потёртых джинсов огромную стёрку и протягивает брату. После этого брата во дворе будут называть гандоном. С подачи Валерки, конечно.

Мне шесть.

Вечер, темно, я лежу в кровати и прошу папу ещё немного почитать книжку. Там герой ест мороженое. Мне так хочется съесть стаканчик шоколадного, сил нет. Я об этом говорю папе. А он