35 июля; Но это не точно. Повести - Аня Фёдорова Страница 25

Двукратный зум. Каждую субботу мы собираемся у бабушки дома. То есть мы собираемся у меня дома. Получается, мои папа, мама и брат приходят ко мне в гости каждую субботу. Не только ко мне, но и к бабушке, конечно. Иногда и по воскресеньям тоже. Пропускать нельзя, бабушка за такое может обидеться.

Наш обеденный стол на самом деле не обеденный, а журнальный. Торжества по субботам проходят в зале, тащить стол с кухни взрослым лень. Стол из кухни в зал носят только на чей-нибудь день рождения и по прочим праздникам типа Нового года или когда в гости приезжают родственники из Саратова или Сочи. Если приносить стол из кухни каждые выходные, тогда чем обычный обед отличается от дня рождения или Нового года? Вот именно поэтому мы сидим за прямоугольным полированным журнальным столиком на колёсиках.

Стол низкий, и сидеть на обычных табуретках за ним неудобно, поэтому мы переворачиваем табуреты набок, сверху на ножки кладём подушки, так и сидим. Один край стола придвинут к дивану, на котором сидят бабушка, мама и иногда прабабушка Люся. Бабушка не часто зовёт прабабушку на обед с нами. Но когда зовёт, её сажают на диван. У бабушки Люси всегда цветастое платье. Она, как кукла, которую надевают на чайник, только старая и пышная внизу без всяких подъюбников.

На столе стоит тёртая морковь с майонезом, может быть, курица, запечённая с гречкой, сок в коробке для нас с братом, водка для папы и деда, вино или коктейль «Казанова» со вкусом дыни для мамы и бабушки. Иногда на обед бешбармак, и мы едим его ложками прямо из общей эмалированной тарелки.

Обед, как обычно, заканчивается быстро, и папа с дедушкой забирают недопитую бутылку водки и уходят в фотостудию в доме культуры «Восход» играть в преферанс. Мама с бабушкой на них смотрят с неодобрением, может быть, бабушка даже говорит папе какую-то нравоучительную гадость. Мама папе ничего не говорит. Потом, когда захлопывается дверь, мама с бабушкой идут на кухню, камера следует за ними. Мама моет посуду, бабушка сидит за столом. Они обсуждают дела нашей семьи. Точнее, мама жалуется бабушке на отца, бабушка говорит, что он весь в отца, то есть моего деда. Это похоже на оправдание. Вроде бы и ничего. Можно потерпеть. Бабушка говорит: «Женщина обязана сохранить семью», делая ударение на букву Е. Мама кивает, как будто бы соглашается.

Камера перемещается в комнату. Там я дурю младшего брата Ивана. У нас с ним разница в возрасте пять лет. То есть мне, например, двенадцать, а ему всего семь. Целая пропасть! Камера ловит момент, когда из бабушкиного шкафа выходит клоун. У него красные кружочки на щеках и глаза обведены голубым. Он катается на радуге. Клоун очень весёлый, очень! Он легко входит в доверие к моему брату и выпытывает у него секреты, например что Иван спрятал дневник под ковром и прибил ковёр гвоздями к полу. Клоун настолько волшебный, что может вообще всё. Чтобы я не мешала его разговору с Иваном, он усыпил меня в шкафу. Если бы я не была этим клоуном, я бы сама ему поверила. Но никакого клоуна не существует. Как не существует у нас и нормальной семьи. Максимум как в «Симпсонах».

Терпение и труд всё перетрут

«Выбрала – терпи!» – говорила мне бабушка. «Выбрала – терпи!» – говорила бабушка, хмуря чёрные брови. «Выбрала – терпи», – говорила бабушке её мать. Бабушка говорила «Выбрала – терпи» моей маме.

Бабушка терпела вечную рыбалку своего мужа, его безразличие и отстранённость. При любом удобном случае дед сбегал из дому. Летом, осенью, зимой, весной и снова летом на рыбалку, осенью на охоту на уток, зимой – на зайца или кабана. Когда дед не пытался кого-то достать из воды или подстрелить, сидя в камышах или кустах, он пропадал в гараже, обыгрывал соперников в бильярд, преферанс, собирая яблочко раз за разом, уделывал друзей и учеников в тире. Дедушка куда-то нёсся, как валун, который катится с горы, – не остановишь. Даже если он был дома физически, это всё равно не считалось: он учил испанский по словарю, плёл сети, заряжал патроны, чистил ружьё, ругался с телевизором, шил чехлы на лодку, умножал трёхзначные числа в уме или пытался объяснить мне (безуспешно) решение логических задач. Бабушка же была той самой противокамнепадной сеткой. Остановить действительно большой камень сетка не может, так, придерживает слегка. Поэтому всё, что могла бабушка, – вечерами и в выходные сидеть дома, читать Пикуля или Фейхтвангера, смотреть новости, поглядывать на часы, волноваться, почему дед снова опаздывает, думать, что он попал под колёса машины или его зарезали в гаражах, ворчать, когда дед приходил домой позже на час.

Мама терпела алкоголизм отца, его нелюбовь и невзрослость. Мама говорила, что они познакомились на дискотеке и она полюбила отца сразу и полностью, а ему эта романтика не сдалась, но он с её любовью согласился. Отец, хоть и не имел такого же круга увлечений, как дед, дома тоже бывал редко. Работа в милиции, волейбол, фотостудия, пиво, фантастическая проза про покорителей других планет и волшебные миры, шоколадные батончики, крепкий кофе и комедийные передачи по телику – вот что занимало отца. Ни мамы, ни меня, а потом и моего брата в этом списке не было.

Кочерга

До четырнадцати лет я думала, что бабушка не умеет плакать. Есть какие-то другие женщины, которые плачут почём зря, а есть моя бабушка. Она сильная, она супит брови до вертикальной морщинки между ними, прожигает суровым взглядом, она говорит: «Главное, Аня, чтобы в человеке железка была! Без неё тебя можно взять и переломить через колено, а с железкой не сломаешь».

Была ли у меня тогда железка? Не знаю. В четырнадцать я себя чувствовала кочергой. У меня были зелёные джинсы клёш, плеер, который на день рождения мне подарили родители, и кассеты «Прости меня, моя любовь» и «25‑й кадр». На вопрос с продолжением «Кто ты, гопник или неформал?» я гордо отвечала: «Неформал!», сжимая в руке ключ от двери, как заточку.

В конце мая я стащила у отца кассеты Deep Purple и «Алисы», чтобы быть со Стасом из второго квартала, дом семнадцать, на одной волне. Стас предпочёл оседлать волну с моей подругой Каринкой. Поджарых рокеров сменили пухлые «Руки Вверх!». Я плакала ночи напролёт, проклиная и Deep Purple, и Стаса, и подружку. Тогда я придумала для Каринки, похитительницы сердец, самую жуткую месть, на которую была способна.

Деньги, как говорила бабушка, делают женщину независимой. А мне очень хотелось не зависеть от мыслей о Каринке и Стасе. Ещё в начале мая мы договорились подработать на бабулином заводе втроём: я, Карина и Наташа. Но после того, как Каринка украла у меня Стаса, я попросила бабулю, начальницу отдела кадров на заводе, устроить на летнюю подработку только меня и Наташу. Когда бабушка спросила, почему я прошу только за Наташу, я отвела глаза, демонстративно задумалась и сказала, что воровки бабушке на заводе не нужны. Бабушка спросила, что же такое Каринка украла, я ответила, так же не поднимая глаз, «тебе лучше не знать».

Когда Карина поняла, что, несмотря на наш договор, подработать летом у неё не выйдет, а мы с Наташкой будем стричь кусты на заводе два месяца за целых восемьсот рублей, она сделала то, чего я не могла предугадать, – нажаловалась своей маме. За мамой Карины тоже не заржавело,