35 июля; Но это не точно. Повести - Аня Фёдорова Страница 24

Во время очередного звонка Наташа говорит:

Слушай, зря, конечно, твоя бабушка сочинение Хашихе передала, кроме тебя, никто не стал сдавать… теперь ты официально Федора-ботсад-по-самые-помидоры…

Я отвечаю, что это не самое ужасное прозвище, которое у меня когда-либо было, и спрашиваю, почему никто не сдал домашку. Выяснилось, что все решили «поддержать» Буторского и устроить Ольге Алексеевне бойкот. У Буторского нет рабочей тетрадки, потому что его мама ещё до бойкота Ольги Александровны решила бойкотировать школьные поборы. В итоге весь класс, кроме бабушки, воспользовался ситуацией и не сдал ни разбор, ни сочинение.

Я хоть в лагере не была, но итог один. Наша дружба с Ирой и Мариной закончилась, когда началась школа. Разница только в том, что девочки из лагеря в конце смены обещают писать друг другу письма и приезжать гулять в центр города, а Ира с Маринкой просто меня слили, причём не в обычное время, а когда я была на больничном. Конечно, Ире нельзя было ко мне домой, но и позволить «уйти по-английски», как это сделала Маринка, она не могла. Ира решила «попрощаться по телефону».

С первого дня, когда началась школа, по вечерам нам начал кто-то звонить. Сначала трубку брал дедушка, но на том конце провода была тишина. Потом ему надоело вставать с дивана, и он сказал, что кому надо, тот и ответит. Поэтому трубку начала брать бабушка, но с ней тоже никто не стал говорить. Она хитро на меня посмотрела и сказала:

Ушастый, что ли, твой одумался?

То есть бабушка думала, что звонил Кирилл. Я в это не сильно поверила, но говорят же: надежда умирает последней. Поэтому я решила думать, что Кирилл одумался и хочет наладить наши отношения. Всё-таки скоро День Именинника, и нам снова танцевать под Иванушек, а потом целый год вместе сидеть за одной партой.

На пятый день дневного стационара зазвонил телефон, бабушка крикнула:

Малыш, это тебя!

Я сказала в трубку «Привет!» так, будто я совсем не в шоке от того, что звонит Кирилл, будто это обычное дело. В ответ вместо голоса Кирилла я услышала Ирино «Ссыкло!», которое она прошипела, как змея. Подвальные звонки продолжались неделю, потом, видимо, ей или надоело, или её снова лишили телефона за какое-нибудь воровство.

Маринка тоже пропала. Во-первых, у них дома нет телефона, во-вторых, бабушка встретила её маму на базаре, и та сказала, что разрешила Маринке ходить в танцевальный кружок. Конечно, где я, а где Экспресс-Дэнс – там девочки старше Маринки года на два, уже носят стринги. Это, может быть, не баунти от Иры, но социальный капитал, который я ей дать не могу.

Больничный закончился в понедельник. Я вышла со справкой, в которой написано «Вегетососудистая дистония». ВСД, мой золотой билет, награда за мучения, моё освобождение от физкультуры. Теперь, пока одноклассники потеют на уроках физкультуры, я буду сидеть в пустом классе, есть булочки с повидлом, запивая их «Тархуном», рисовать гномиков и писать стихи.

Перед тем как вернуться в школу и снова страдать, я должна спуститься в подвал. Даже если бы Ира не звонила всю прошлую неделю и не шипела в трубку ссыкло, я бы всё равно не нарушила обещание, данное в начале лета.

Я отпрашиваюсь у бабушки на улицу под предлогом сходить в магазин за минералкой. Она даёт мне десять рублей и говорит, что сдачу я могу оставить себе. Я выхожу из подъезда одна – первый раз с больничного заточения. Мне хочется пересчитать все трещинки на асфальте, рассмотреть листья тополя: какие уже схватились жёлтым цветом, а какие ещё держатся. Любоваться на причудливые формы облаков и замечать в них танцующих свинок. Я кручу головой по сторонам и когда наконец-то смотрю прямо, вижу Толяна.

Я первый раз вижу его лицо так близко, из рыжей бороды торчат седые волосы, от глаз разбегаются морщинки, из-под шапки выбились пряди жёстких волос. Мне захотелось сказать ему извините. Но я стою перед ним и молчу. Толян улыбается мне, подмигивает и бодро говорит:

Ты только не падай!

А потом идёт как будто сквозь меня.

На обратной дороге из Мага́зина я иду к подвалу. Задерживаю дыхание, жмурюсь и, натянув рукав толстовки до пальцев, хватаю за ручку. Дёргаю за неё, но она не поддаётся, выдыхаю, дёргаю ещё сильнее. А потом открываю глаза и вижу висящий на двери замок. Моё лето всё-таки закончилось, хотя я рассчитывала, что осень не начнётся никогда.

Моё детство – камешек в ботинке,

капающий кран,

бензиновая плёнка на луже.

Моё детство – храм с алтарём из смородинового Stimorol,

кассеты Децла, джинсовых штанов,

записок на листочках в клетку, линию, точку.

Звонков:

телефонных,

школьных,

дверных,

домофонных.

Магнитофона

и лая собак за окном.

Моё детство – ресничка,

звёздочка в кулаке.

Кулёк семечек,

старая с трещиной ваза,

балерина в шкатулке без глаза,

дождевой червяк на крючке.

Моё детство – лето без края,

река без конца,

грузовик с арбузами,

жёлтая бочка с квасом.

Кстати, ты знала, на дне живут белые черви, такие же, как в земле! Да, они едят людей изнутри и снаружи. Да, пить квас опасно. Но ты просто об этом не думай, летом же хочется кваса!

Моё детство – горб.

Стенгазета на ватмане,

маркеры, банка с гуашью,

Дед Мороз, мокрая ватка,

льдинка в варежке,

сосулька в руке,

снежная битва,

дублёнка,

дом с конфетами,

беляш по кусочкам.

Моё детство – точка,

исправленная на двоеточие.

Это не точно

Всем женщинам, которые вдохновляют меня: бабушке, маме, моим подругам и коллежанкам

Вставай-ка и попрыгай вслед за мной.

Юрий Шевчук. Дождь

Как в Симпсонах

Я знаю, что наша семья живёт как-то не так. Не так, как все нормальные люди. Просто у нас так, а у других вот так. Что значит так и вот так, объяснить мне довольно сложно. Но можно показать, используя фотографическое приближение.

Если взять нашу семью общим планом, можно увидеть, что живём мы как все. Вот есть у меня мама и папа, ещё у меня есть младший брат. У мамы есть мама и папа, у папы есть мама и папа. Ещё есть прабабушка Люся, которая живёт вместе с бабушкой и дедушкой, родителями отца.

Если чуть-чуть повернуть объектив, можно разглядеть, что я тоже живу с бабушкой и дедушкой, родителями отца. Правда, живу я точно лучше, чем прабабушка Люся. Меня не запирают в комнате, разрешают ходить на кухню, и вообще, на меня бабушка ругается, только если я приношу из школы четвёрки, а на прабабушку Люсю – каждый день. Мой брат живёт с мамой и папой. А с бабушкой и дедушкой, родителями мамы, никто, кроме кошки, не живёт.

Ещё поворот – и видно, что папа как бы живёт с мамой и братом, а как бы и не живёт. У папы нет любовницы, которая бы воровала его у мамы. Папа сам себя ворует. Он сутками торчит на работе в милиции, напивается там, приходит домой и ложится спать. То есть, даже когда папа дома, он пьяный. Считай, нет никакого папы. Когда папа не пьяный и почему-то дома, он сидит закинув ногу на ногу, читает «Понедельник начинается в субботу», пьёт чёрный кофе и ест шоколадные конфеты, параллельно папа смотрит по телику какой-нибудь «Городок». Но это тоже, считай, папы дома нет. Дома есть только