35 июля; Но это не точно. Повести - Аня Фёдорова Страница 23

Бабуль!

Лампочка моего сознания сбоит и отключается, перед этим меня снова тошнит. Темнота. Открываю глаза: я лежу на расстеленном диване, по подбородок укутанная в одеяло. Бабушка рядом, она плачет. К нам едет скорая. Врачи, как обычно, заходят в квартиру не разуваясь, бабушка шипит:

Могли бы и побыстрее!

Запахи валерьянки, спирта и сигарет выдавливают запах моего дома. Я ещё не в больнице, но всё указывает на то, что меня в неё сейчас повезут. Уставший доктор с серым лицом просит отодвинуть одеяло – ему нужно послушать меня. Вместе с одеялом я стараюсь отодвинуть свой стыд, ведь упала в обморок я голышом. Врач видит моё смущение и смотрит мне прямо в глаза. Бабушка стоит за спиной врача и причитает:

Школа на носу, начало учебного года, седьмой класс, а она свалилась! Ну хоть не померла!

Врач ухмыляется, вынимает из ушей слушалку. Он говорит, что признака инфекций нет, но, если я падаю в обморок второй раз за лето, голову проверить не помешает – так, на всякий случай. Ехать в Красную больницу, куда скорые помощи свозят из Энгельса всех без разбору, очень страшно. Я не смотрю на бабушку, она говорит:

Не жалеешь ты бабку совсем!

В Красной больнице мне выдают банку и говорят, что в неё нужно пописать. Когда я приношу банку с мочой, медсестра берёт у меня кровь из пальца и из вены. Через час мы получаем результат анализов. Уже другой врач, но с таким же серым лицом, говорит:

Анализы такие, хоть в космос лети!

А потом добавляет, что есть болезни, от которых падают в обморок, но анализы при этом в норме. Он просит бабушку зайти к нему в кабинет. Из кабинета бабушка выходит с бумажками и словами:

Допрыгалась, да?!

Меня кладут в больницу на обследование – это решено и не обсуждается. Я не хочу плакать, я никогда не хочу плакать, но слёзы текут сами по себе. Днём позже наша участковая говорит, что детская больница – это как лагерь, но просто с уколами. Лучше бы она молчала. Бабушка достаёт из своего нарядного пакета коробку конфет, протягивает врачу и спрашивает, можем ли мы рассчитывать на дневной стационар, чтобы я могла по вечерам делать уроки дома. Честное слово, я ещё ни разу в жизни не хотела так сильно сидеть над учебником по математике или пересказывать бабушке параграфы по истории и биологии! Я пропускаю школьный базар и закупку красивых тетрадей. Мама выбирает мне фиолетовый дневник с Алсу, бабушка – новую школьную одежду.

Детская больница граничит с Энгельсским политехническим институтом. Эти два здания хоть и не похожи друг на друга по смыслу, но выглядят как близнецы. Между ними нет забора, только ряд низких кустарников, поэтому окна палат выходят прямо во двор политеха, где студенты курят между парами или вместо них. Меня определяют в палату с другими девочками, которые развлекаются тем, что подходят к окну после того, как слышат звонок в соседнем здании, и задирают майки. Несколько раз они зовут меня с собой на своё представление, но я говорю, что в цирке не выступаю. За это, конечно же, получаю прозвище Синий носок. Я им отвечаю, что вообще-то правильно говорить Синий чулок, а они на это говорят, что чулок для такой, как я, звучит слишком круто.

Хорошо, что я только часть дня заперта в больнице, а с этими клоунессами и того меньше. Больничная неделя расписана по часам: сдавать кровь, сидеть в резиновой шапке с проводками, снова сдавать кровь – и так по кругу. Ещё из‑за обмороков мне назначают психолога – женщину в огненных кудряшках. Она спрашивает, чего я боюсь, я вру и говорю, что вообще ничего, а потом добавляю, что я боюсь змей и террористов. О том, что я боюсь умереть и попасть в ад, я решаю промолчать – мне кажется, если я расскажу правду, меня закроют в больнице навсегда. Она кивает и просит лечь на кушетку, закрыть глаза и представить себя белочкой на ветках. Я снова вру, что вижу свой пушистый хвостик и прыгаю с веточки на веточку в поисках желудей. Женщина говорит, что я молодец, просит открыть рот и кладёт в него сладкую белую горошину из коробки с надписью «Шалун». Упаковку с лекарствами она отдаёт мне с собой и предупреждает, что результата стоит ждать, только если я не буду пропускать приём пилюлек.

Бабушка заставляет папу взять отпуск, чтобы он мог брать Мусю, привозить и забирать меня из стационара. До этого я ни разу не проводила так много времени со своим отцом. Ведь единственное, что мне достаётся – шутки, которые он отпускает в мой адрес во время семейных обедов и праздников. А ещё редкие приступы стремления к воспитательной работе, когда папа запрещает смотреть телевизор, ставит на него пароль, выдаёт мне чистую тетрадь с щенками-далматинцами и говорит, что с этого дня каждое утро я должна переписывать «Детство», «Отрочество», «Юность» без ошибок и помарок.

Эти полчаса дороги из посёлка до центра Энгельса и обратно – наше с папой время наедине. Я сижу на переднем сиденье, он включает кассету Агутина, шутит, что после лета я особенно похожа на одного из героев его песен. А потом рассказывает историю, которую любит моя мама: если бы мама не сама меня рожала (что это значит?), она бы в жизни не поверила, что я её дочь, потому что я родилась вся чёрная, с синим пятном на попе. Всякий раз, когда мама и папа, каждый по-своему, рассказывают эту историю, мне кажется, что она – единственное, что их объединяет.

Пока меня лечат, я каждый день в пять часов вечера звоню своим одноклассницам и спрашиваю, что нам задали, и заодно послушать сплетни. Это такой ритуал. Но я не звоню одной и той же однокласснице, мне хочется узнавать новости из разных источников в разных вариациях: то от Оли, то от Наташи.

Оля, например, ничего не рассказывает – по её словам, в школе полная скукотища, а Наташа, наоборот, в подробностях передаёт про наряды наших одноклассниц. Причём её не интересуют фасоны белых блузок на линейке или джинсовые комбинезоны с широкими штанинами, она перечисляет всех девочек, у кого просвечивает лифчик, а у кого – обычная детская майка.

Детская майка – она произносит эти слова с особым презрением, хотя сама, наверняка, ходит именно в ней. Я, конечно, точно не знаю, мы не виделись всё лето. Но что-то мне подсказывает: если ты уже носишь лифчик, ты в другой касте и высматривать, у кого там что сверкает, не будешь. Наташа спрашивает:

А ты в чём собиралась приходить на линейку?

Я рассказываю, что бабушка купила мне красно-сине-зелёную сумку через плечо, на которой нарисован Микки Маус, возможно, она прямо из Диснейленда. Наташка на выдохе отвечает:

Понятно.

И я догадываюсь, что это понятно означает:

Значит, и ты в майке.

Больше, чем чужие прелести, меня интересует урок русского, на котором Ольга Алексеевна должна проверять наши сочинения «Как я провёл это лето». К тому же Оля сказала, что на первом уроке литературы Хашиха задала в рабочей тетради сделать разбор «Повести о вещем Олеге». Разбор я сделала, бабушка отнесла ей тетрадку и листочек с моим сочинением про лето. Я решила, что для Хашихи вся моя летняя история – как-то слишком жирно, и написала только небольшую часть про самый лучший летний день, который был без телевизора. Сочинение «Самая вкусная