35 июля; Но это не точно. Повести - Аня Фёдорова Страница 22

Но где та светлая любовь?

Она таится в сердце!

И, может быть, придёт и к нам та светлая любовь,

Которую мы ждали месяцами, годами и веками

Откуда и когда? А мы не знаем сами…

В этом я выучила «Таиах» Максимилиана Волошина:

Тихо, грустно и безгневно

Ты взглянула. Надо ль слов?

И после того, как я слезла со стула, папа пошутил, что не зря всё-таки называет меня царевной Будур.

Август. Я не сразу поняла, что же такого волшебного в этом августе, до меня, бывает, долго доходит – это правда. Но если я что-то понимаю, я делаю это полностью – то есть я понимаю всё. Август – это самая вкусная конфета. Если бы лето было набором из трёх коробок конфет, всё самое лучшее – с орехами, зефиром, молочным шоколадом – всё это лежало бы в августе. Август – это арбузы, дыни, кукуруза, тёмные ночи, полные звёзд, неуловимое предчувствие, что вот-вот случится какое-то волшебство. Август – это как ночь накануне дня рождения и Нового года одновременно, только она длится не один день, а тридцать один!

В августе, кстати, ещё грибы растут – это тоже, как по мне, большое волшебство. Найти гриб – это как будто в новогоднем выпуске «Поля Чудес» Якубович из сотен тысяч писем вытягивает твоё письмо с желанием.

Грибы хорошо собирать в лесу или на волжских островах, недалеко от лодочной базы, где дед хранит наш катер. У деда есть машина и есть катер. Всем своим машинам он придумывал имена. Зелёный «Запорожец» был Кузнечик, фиолетовая пятёрка – Синенькая (в честь баклажанов), а сейчас у деда кремовая Муся. Но катер вот вообще никак не зовут, он просто катер.

Дед говорит, что пора нам ехать разметить камыши для будущей охоты на уток. Это очень ответственное занятие, абы кого на него дед не позовёт. Сначала я смотрю, как дед чистит своё двуствольное ружьё, которое его отец привёз с войны как трофей. На нём есть гравировка двух уток, которые взлетают с воды. Помогаю деду заряжать патроны: наблюдаю, как на весах он отмеряет порох и дробь, как нарезает пыжи, как топит воск, чтобы залить им готовый патрон. Я подаю ему сначала использованные гильзы, чтобы он выбил из них капсюли, а потом войлочные пыжи. Получается у нас с дедом патронный конвейер. Я, конечно, не поддерживаю охоту и не ем уток, которых дед приносит домой уже два года, но помогать деду – это вообще другое. Дед, конечно, сам как порох: стоит только искорке возмущения попасть в его сердце, как он взрывается:

Ну тупые! Какой же ты козлина! Придурок! Дебил! Сукин сын!

Но на меня дедушка никогда не кричит. Бабушка говорит, что это только потому, что он считает меня умнее других и видит во мне какую-то перспективу. Как ни крути, за такое отношение и в утку один разок стрельнуть не грех.

Утром, пока я ещё сплю, дедушка готовит нам колбасные бутерброды, заваривает в красном термосе с розовой розой чёрный чай с сахаром и складывает наш обед в пластиковую корзину. Когда просыпаюсь, он жарит яичницу с помидорами и кричит:

Зайчуха, кушать подано!

После завтрака мы выходим из дома и идём в гараж за машиной. Меня дедушка всегда сажает вперёд и говорит, что у меня ответственное задание – следить за провизией и быть штурманом. Мы выдвигаемся на лодочную базу «Буревестник». Я открываю окно машины и подставляю лицо ветру, дед сосредоточенно смотрит вперёд и крепко держит руль. Он никогда не слушает музыку за рулём, не включает радио – ничего не должно отвлекать его от дороги. Когда какая-то машина обгоняет нас на трассе, дед, конечно же, кричит:

Чтоб тебя черти драли, рожа ты недомытая!

А потом кивает в мою сторону и говорит:

Купят права – посмотри на них, безобразничают!

Я смеюсь над недомытой рожей и думаю, что могу использовать её в битве дворовых обзывательств.

На лодочной базе мы сначала заходим в домик сторожа. Сторож перекрикивает телевизор своим «Здорово, Сергеич!», а дедушка ему отвечает «Здорофчики».

Маршрут от домика сторожа до катера – это самый опасный участок пути. Катер подвешен над водой на тросах. Чтобы добраться до него и спустить на Волгу, нужно пройти по железным мосткам. Мостки похожи на позвоночник какого-нибудь саблезубого тигра, чей скелет стоит в краеведческом музее. Я боюсь высоты, боюсь упасть в воду, но больше всего я боюсь, что дедушка увидит мой страх и разочаруется во мне – что он больше не позовёт меня с собой ни в гараж, ни на базу, ни на разметку камышей для охоты. Я делаю вид, что мне вообще не страшно, и иду, стараясь не смотреть под ноги. Дед же как специально:

Зайчуха, смотри, внизу головастики плавают, смотри – толстолобики, смотри, водорослей сколько!

Он всему этому удивляется так, будто видит в первый раз, как будто он не живёт на этом свете целых шестьдесят три года. Когда я смотрю на дедушкино лицо, мне кажется, что в каждой его морщинке спрятано какое-то воспоминание о том, что его восхищает. Чтобы не улетели, сверху воспоминания запечатаны вечным загаром – зимой от зимней рыбалки, летом от поездок на катере, снова рыбалки, а потом охоты.

В конце мостков дед останавливается и уступает мне дорогу:

Только после дам!

Я перешагиваю пропасть между железным мостком и катером. Дед спускает меня на воду, запрыгивает в катер сам, открепляет тросы, заливает в мотор бензин, дёргает за верёвочку, мотор гудит – мы медленно, кормой отходим от пирса.

ЧАСТЬ VII

Моё сознание – мерцающая лампочка в школьном кабинете, в поликлинике, на заводе. Я помню, как иду в ванную, включаю горячую воду под большим напором и переключаю кран на душ. Я помню, как горячие капли стучат по спине, пар заполняет пространство, на синей плитке улыбается старая наклейка кота Леопольда, проступают капли конденсата. Я стою под душем и думаю, может ли моя кожа размякнуть настолько, чтобы потечь и смыть мой стыд. Не какой-то конкретный стыд, а стыд сразу и за всё. За всё, что я делаю и не делаю: за все разы, когда я кричу Наташе – Бомжиха!, вместо того, чтобы заступиться за неё; когда обманываю бабушку, выключаю телевизор, как только услышу в подъезде её шаги; когда говорю маме, что останусь ночевать у неё, но не остаюсь, потому что мне страшно. Я стою и размышляю, как всё-таки интересно выходит: почему некоторым никогда не стыдно, что бы они ни делали, а другим – постоянно, даже если они ничего не сделали. От размышлений меня отвлекает крик:

Ты что там застряла, до дыр, что ли, себя трёшь?

Я кричу в ответ:

Скоро выйду, бабуль!

Наша трёхкомнатная квартира – пространство нараспашку, мир без границ внутри. У нас нет замков в ванной и туалете, нет шпингалетов и других средств защиты от внезапного вторжения. В двух комнатах есть двери, но они не закрываются; в кухне дверь стеклянная, в зале вообще нет двери – её просто сняли с петель и сложили на балконе. Как и любая другая планета, наша квартира конечна – она заканчивается у входной двери, где есть один-единственный замок. Бабушке ничто не должно мешать вторгаться. Ничто и никто. Никогда. Меня это особенно бесит. Но бабушка говорит: мой дом – мои правила. Поэтому, если выбирать между:

1. выход из душа, как только бабушка меня позовёт

2. вторжение бабушки в ванную комнату, пока я там моюсь