35 июля; Но это не точно. Повести - Аня Фёдорова Страница 19

конца лета я обязана спуститься в подвал и поэтому рассекречу их план? Маскироваться я точно не могу: в клоунском гриме и дедовом сером халате я выгляжу экстравагантно. Водить за нос брата – это одно, но хождение по улице с размалёванным лицом обречёт меня на прозвище похуже, чем Черножопая или Япошка-в-жопе-пряник.

Сидеть без дела, зная, какие тёмные дела творятся в нашем подвале, я не могу. Фандорин множество раз рисковал собственной жизнью, однажды – своей любовью. Кирилла звать на помощь бесполезно. Точнее, пока я буду его уговаривать, наш дом взлетит на воздух – и я, скорее всего, вместе с ним. Поэтому я тоже рискну жизнью, пожалуй, потому что я не ссыкло. Ира смеётся над моим желанием вывести этих террористов на чистую воду. Она говорит:

Слушай, можешь не стараться, мы всё равно не верим. Ведь к Бомжу Толяну ты так и не спустилась. А лето-то заканчивается…

Она не понимает: не будет подвала – не будет моего дома, не будет бабушки, не будет меня. Это только в Якутии из‑за мерзлоты, говорит бабушка, дома стоят на сваях. У нас мерзлоты нет, поэтому сваи не нужны. Я бы с ней поспорила: у нас минус тридцать каждую зиму, в лисьей шапке ничего не слышно и потеет шея, но домов на сваях у нас всё равно нет. Поэтому подвал – основа всего. Чтобы построить дом, нужно вырыть котлован – основу основ.

Мне, конечно, Ире ответить нечего, да и она не поймёт. Но факт остаётся фактом: Толян никуда не денется, наш подвал – его дом. Кстати, учитывая, что подвал – основа основ, то Толян, выходит, тоже основа. Да, минус первый этаж – не его дом, он его просто взял и занял. Но если подумать, у Маринки тоже нет дома, у неё квартира съёмная. Бабушка говорит, что они живут на таких же птичьих правах, что и те, кто живёт в подвале.

Я наблюдаю за подвалом дважды в день. Каждое утро, перед тем как зайти за Маринкой или просто начать, как говорит дедушка, водить обезьяну, – и каждый вечер, когда мы играем в прятки. Там не перестаёт гореть свет, но никогда никого не бывает. Мешков становится больше, но ими увешана ещё не вся половина. Время есть. Каждую ночь я даю себе обещание: не поворачиваться к ковру лицом, только спиной. Если повернуться к стене с ковром – я ничего не смогу изменить, наш дом взорвётся. Точнее – его взорвут. Я засыпаю на правом боку, уткнувшись в бабушкину спину, и повторяю начало и конец молитвы – единственные позывные сигналы к Богу, которые я знаю. Сначала я говорю: Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя… А потом сразу: Да не введи нас в искушение и избавь нас от лукавого, Аминь. Возможно, Бог меня слышит: в одну из ночей мне снится тёмный угол квартиры второй бабушки, он светился золотым ровным светом, плесень исчезла, а на её месте появился Иисус, который подмигнул мне и сказал:

Всех спас и тебя спасу!

Теперь прятки – моя любимая вечерняя игра. Чем чаще я стучу ладонью о кон, тем чаще я бегаю за дом наблюдать за окошком. Вечером я могу заглядывать в подвал и со стороны своего подъезда, но делать так – значит получать смешки от Иры и Маринки. Хорошо, что Лену гулять с нами выпускают не каждый вечер, а скоро она вообще уедет в свой Саратов – на один ядовитый писк меньше. Вот поэтому я и бегаю за дом, там тихо, можно посидеть в сиреневом кусту и потом сколько влезет наблюдать за окошком. Быть вадой мне теперь даже нравится. Можно ходить за дом и делать вид, что ищешь кого-то, а на самом деле инспектировать территорию и собирать улики. Я запоминаю, на сколько мешков растёт опасность, а когда прихожу домой, записываю всё в свой красивый блокнот со стихами.

Не хочется, конечно, портить стихи этими подсчётами, но блокнот – единственное место, которое в моём доме закрывается на ключ.

Когда я подбегаю к своему кусту, я вижу в окошке бабу Нюру. Она подмигивает мне и просит нарвать лопухов, которые она прикладывает к ногам, чтобы те не болели. На третий день моего расследования она кричит через сетку от комаров:

Анука, ты чего всё в подвал глядишь? Там раздают, что ли, чего? Может, и мне надо?

Я отвечаю, что мне просто интересно, и убегаю, чтобы она не успела крикнуть про лопухи.

Если у меня будет по-настоящему только своя комната, которая закрывается на ключ, я сделаю из неё Музей Всех Вещей. Ариэль собирала коллекцию из мира людей и складывала в свою подводную пещеру вилки, часы, очки, подсвечники, заводные статуэтки и другие сокровища. Я, в отличие от Русалочки, уже человек, мне не нужно мечтать о ногах и отвлекаться на принцев. Просто мне очень хочется петь, если не как Ариэль, то хотя бы как Алсу.

Когда я попросила бабушку записать меня в хор, она воспользовалась связями, то есть сходила на пятый этаж к Тамаре Леопольдовне Лимоновской и попросила взять меня к ней в ученицы. Всё бы ничего, только Тамара Леопольдовна не учительница пения, она преподаёт игру на фортепиано, а пение так – дополнительная нагрузка. Я эту Тамару Леопольдовну очень боялась и боюсь до сих пор. Дедушка про неё всё время говорит, что она не женщина, а чёрт в юбке:

Она Лимоновского до белого каления довела, на цепь мужика посадила! Теперь и нам своим пианином жизни не даёт! Пальцами своими брынчит по клавишам что не зря! Чтоб ей крышка на пальцы грохнулась, прости, Господи!

Я бабушке сказала, что только петь хочу, а играть на пианино и учить ноты как-то не очень. Бабушка ответила, что Алсу училась в музыкальной школе, поэтому и поёт хорошо, а если я хочу петь, как она, то нотная грамота не помешает. Но бабушке я говорю, что так-то папа Алсу владеет нефтяным заводом, а учится она в Англии. Мой же папа владеет только мастерством прикола, и учусь я в школе на посёлке Приволжский. Бабушка на это выдаёт:

Ну, Фёдоровская порода, что с тебя, барана, взять!

Когда мы приходим к Тамаре Леопольдовне, как она сказала, на прослушивание, я всё время осматриваюсь по сторонам и пытаюсь найти следы мужа в её доме. Всё интереснее, чем пялиться на этот гроб на колёсиках, до которого мне вообще-то до лампочки. И это, кстати, по мне видно.

Тамара Леопольдовна, в свою очередь, сразу поняла, что её огромной любви к сольфеджио должно хватить на нас двоих. Естественно, ей это не понравилось, но бабушке обычно никто не отказывает. Ну, если только дедушка, да и он потом берёт свои слова обратно и делает так, как хочет командирша. Поэтому моя пианиномучительница согласилась взять меня в ученицы. Они договорились с бабушкой, что с 1 сентября меня зачислят в музыкальную школу, и я буду учиться нотной грамоте и, так уж и быть, ходить на хор. Это было год назад. Осенью я пошла сразу в две школы: свою обычную, как обычно, и в музыкалку – по блату. Больше всего я ждала, конечно, хора. И вот мы пришли в концертный зал, всех начали распределять – кто альт, кто тенор, кто сопрано. Тамара Леопольдовна, которая сидела за пианино в чёрном костюме и размалёванная фиолетовыми тенями, не сказала, какой у меня голос. Я решила уточнить, а она ответила:

Анечка, не мешай искусству случиться, лучше стой