35 июля; Но это не точно. Повести - Аня Фёдорова Страница 17

бабушкой темнота страшит не сильно, без неё – до слёз. Вторая бабушка стелет мне перину в отдельной комнате, угол которой сдался чёрной плесени. Это она заколдовала квартиру. Я боюсь, что эта чернота в ночи залезет глубоко-глубоко в меня. Я и так не самый лучший на свете человек, а плесень сделает меня ещё ужаснее.

Перед сном я прошу вторую бабушку разрешить мне потрогать её украшения в шкатулке. Блестящее золото пахнет кремом «Балет» вперемешку с терпкими духами. Я рассматриваю каждую серёжку, катаю её между кончиками пальцев. Бабушка говорит, что, когда она умрёт, все серьги достанутся поровну: мне, моей двоюродной сестре и моему брату. Я говорю, что если золото можно обменять на её бессмертие, то я никогда-никогда в жизни не притронусь ни к одному золотому украшению. Хотя одни из серёг с розовыми камнями я бы с радостью забрала себе прямо сейчас.

Иногда компанию у второй бабушки мне составляет брат, а с июня по сентябрь – двоюродная сестра, которую родители привозят отогреваться с Севера, где они служат в воинской части. Но брат и сестра не спасают меня от страха и одиночества, наоборот – рядом с двоюродной сестрой я ощущаю себя как сорняк на грядке с клубникой.

Сейчас лето, а значит, двоюродная сестра тоже у второй бабушки. Она высокая и худая, её руки кажутся мне слишком длинными, локти слишком острыми, волосы слишком густыми. Её глаза – орехового цвета. Она очень похожа на мою маму, только выше её раза в два. Я же на свою маму, кажется, вообще не похожа. Ну, может быть, только носом – он торчит вверх. Между мамой и двоюродной сестрой, которую ещё, как назло, зовут так же, как меня, существует особая леска – правда, она тоньше, чем дедушкина, я её чувствую и завидую сразу им обеим.

Если солдаты из части не сбегали и если мы идём гулять втроём, вторая бабушка готова отпустить нас куда угодно. Двоюродная сестра старше меня на пять лет, а брата, выходит, вообще на десять. Она уже взрослая и, если что, решит наши уличные проблемы. Но никаких проблем на Зелёном быть не может, потому что там никто не хочет с нами гулять. Мы для местных – чужаки, люди с большой земли, а двоюродная сестра так вообще с Севера. Поэтому единственное наше развлечение – ходить в поля и набивать сумку початками кукурузы.

Мы ходим по кромке кукурузного моря и никогда не заходим вглубь. Однажды брат находит лягушку, сжимает её в руках и носится с криками:

Поцелуй для твоего принца!

Потом мы набиваем сумки кукурузой и идём купаться в пруд. Так проходят летние дни на Зелёном. Ничего особенного в них не случается, просто душно, жарко и мокро.

Мы никогда не берём больше, чем можем съесть. Воровство для еды – не воровство. Мои подружки по настоящему двору – других правил. Ира и Маринка бегают за кукурузой, чтобы сначала её сварить, а потом продать на вечернем базаре. Конечно, я никогда с ними не хожу торговать. Бабушка говорит:

Ещё чего, подумают, что мы бедные!

Бедность – главный порок. Мы никогда не делаем на праздники салат из крабовых палочек, никогда не покупаем колбасный сыр или ливерную колбасу, мне нельзя меняться одеждой с подругами и, тем более, ночевать у них. Всё это, по мнению моей бабушки, – признак бедноты, нищеты, оборванства.

Когда я возвращаюсь домой из зелёной ссылки, Ира и Маринка выглядят грустными. Я спрашиваю:

Что случилось?

Они говорят:

Кое-что ужасное!

Ира выставляет руку перед Маринкой и, захлёбываясь, говорит:

Прикинь, мы пришли на поле и начали рвать кукурузу, как откуда-то изнутри вышел пацан и как закричит: «Воруете, да?». Мы чуть в штаны от страха не наложили, но сказали, что мы ничего не воруем. Этот придурок посмотрел на нас и сказал, чтобы мы ему пакеты отдали, потому что он внук сторожа и, если что, у него есть ружьё, которым он расстреляет наши жопы. Мы отдали пакеты и убежали. Не надо было, конечно. Это до меня уже сейчас дошло, что поле только по ночам охраняют. И вот мы сейчас на базар пошли посмотреть, какие там жвачки сегодня бабки продают, а за одним из прилавков знаешь, кто стоит? Внук сторожа! И продаёт нашу кукурузу! Жопошник!

Я прищуриваюсь и качаю головой. Ира и Маринка думают, что это я так выражаю им сочувствие и поддержку. Но я изо всех сил напрягаю челюсти, кусаю щёку до железного вкуса, терплю, лишь бы не вылетело:

Так вам и надо… за всё!

Когда мы играем в прятки, наш кон находится напротив палисадника около моего подъезда – это торец бойлерной части. Стена исписана всякими словами типа: «Катюха, ты супер», «Козёл», «Мясик – отстой, Заводская – сила». От некоторых фраз остаются обрывки и отдельные буквы, например: «отстой», «сила», «завод», «юха».

Неизменный и переходящий по наследству от одних детей к другим – алтарь пряток. Каждую весну, после великого таяния снегов, на старом месте мы чертим новый круг, а в центре пишем слово «Кон». Если бы я верила в уличную магию, я бы считала, что каждая ладонь, которая хлопает по шершавому бетону, каждый выкрик «Стуки, я за себя», или «Чур не вада» – оставляют энергетический след. С самого первого поколения детей, выросших в нашем дворе, копится энергия хлопков и выкриков. И в один прекрасный день её сила станет такой мощной, что она откроет портал в другое измерение. Хотя… Я скорее поверю в другое. Однажды от шлепка очередной ладони стена бойлера рухнет, и все мы провалимся в подвал, что в моём понимании равно аду.

Для меня прятки – возможность просто посидеть в кустах, размышляя о своём. Моё укромное место – куст сирени за домом. Вообще-то за дом мне убегать нельзя, но куст сирени растёт прямо под нашим балконом. То есть я просто сижу с обратной стороны квартиры и всё – никакого криминала. Вада никогда за дом не ходит, максимум – до угла, а там обязательно кто-то, вжавшись в стену, стоит. Иногда соседка с фиолетовыми волосами с первого этажа развешивает бельё и, когда видит, что в ограждение её балкона вжимается ребёнок, громко кричит:

Только не ссы мне тут!

Как назло это, конечно, совпадает с тем самым моментом, когда вада выискивает свою жертву. А когда жертва обнаруживается, остаётся делов-то – просто быстрее добежать до кона и стукнуть в центр белого круга со словами Стуки-стуки.

Мне из моего сиреневого укрытия всё слышно, поэтому я иногда просто сижу в кустах и жду, когда вада устанет искать. Тогда я просто бегу к кону и кричу:

Стуки, я за себя!

Про мой куст никто не знает, потому что я про него никому не рассказываю. Меня, правда, никто и не спрашивает. Один раз Ира сказала, что я не прячусь, а просто бегу в Мага́зин за булочкой с подвидом, быстро запихиваю её в себя, а потом бегу к кону. Это чистое враньё, потому что бегаю я не так быстро, чтобы успеть до Мага́зина, там съесть булку и вернуться назад. Но всем так нравится Ирина версия, что они всегда над ней смеются, будто первый раз про булку слышат.

Куст растёт, прямо там, где стоит стена, разделяющая подвал. Я думаю, что будет неплохо заглянуть в одно окошко, прикинуть, с какой стороны подвала лучше в него зайти. Страшно, конечно, но что поделать. Ира же не сказала, что я должна зайти именно с той стороны, с которой в подвал спускается Бомж Толян. Мой гениальный план рождается внезапно, как и любые другие идеи в моей голове. Вот я ни о чём не думала, а вот мне уже