35 июля; Но это не точно. Повести - Аня Фёдорова Страница 16

Бабушка говорит, что перед тем, как получить эту квартиру, она, во-первых, отработала на заводе, во-вторых, они пожили как скворцы под крышей вчетвером в двухкомнатной хрущёвке. Получается, что под крышей, как и в подвале, жить не очень хорошо. Но если ты живёшь, допустим, на пятом этаже, тебя за это не будут обзывать Карлсоном. Карлсон – это даже не обзывательство. А вот если ты живёшь в подвале – ты Бомж Толян.

Когда живёшь в подвале, тебе нужно выбраться из нижнего мира, но даже когда ты выходишь – ты всё равно один. Никто не позовёт в гости – ты житель тёмного подземелья. Когда люди видят таких, как Толян, сторонятся, как будто бездомность – заразная, хуже гриппа, ветрянки, желтухи и краснухи вместе взятых. Я болела желтухой и ветрянкой одновременно, ничего в этом страшного нет – меня просто закрыли на месяц в палате, а бабушке разрешили жить со мной. В целом карантин от домашнего ареста из‑за тройки по математике не сильно отличается.

Подвал бабушки Зои и дедушки Владика из Ростова – это память дома*. Подвал дома номер три – это место, о котором точно никто не хочет помнить, а если там и хранятся вещи, то только те, которые больше не нужны. Анатолия, например, предали забвению – засунули в самый дальний подвальный угол, стёрли его имя, а взамен дали новое – Бомж Толян.

Наш подвал разделён на две части. Я никогда не видела, как там всё устроено, и не понимаю, зачем делить подвал. Как будто там кто-то будет жить и этому кому-то нужна своя комната. Иногда я смотрю в жёлтое окошечко подвала – кто-то зачем-то там включает лампочки. В части, где живёт Толян, свет нужен, это понятно, но в той, где никто не живёт, – зачем? Ещё страннее, что из нашего подъезда лампочки воруют, а из подвала – нет. Возможно, не я одна боюсь спускаться в подвал. Просто других ссыклом никто называть не будет.

За преступлением всегда следует наказание. Наказание может случиться не сразу, но когда-нибудь уж точно. Я, например, верю, что за все мои грехи меня рано или поздно ждёт расплата. Конечно же, грешить от этого я не перестаю, просто каждый раз во время своего очередного вранья бабушке или маме я думаю: ну всё, в аду для меня греют местечко.

Последнее время я часто думаю про ад, мне кажется, он похож на подвал нашего дома. Там одиноко и нечем дышать от тепла и влаги. Никто не хочет оказаться в аду, точно так же никто не хочет оказаться в подвале. С другой стороны, подвал, как и ад, – вещи неотвратимые. Мёртвые грешники попадают в ад, живые могут легко очутиться в подвале. Никто бы не желал рая, если бы не было ада, никто бы не желал дома, не существуй бездомье.

Мой прижизненный ад складывается из:

1. Нестандартных задач по математике, над которыми я плачу от бессилия, а дедушка, когда пытается мне их объяснить, краснеет и орёт:

Как ты не понимаешь! Включи мозги!

2. Варёной помидоры в борще, которая плавает красной медузой, толкаясь о стенки тарелки

3. Профилактики по телевизору

4. Походов в школьный туалет-ручеёк

5. Тёртых яблок, которые любит есть баба Нюра

6. Разговоров с мамой про переходный возраст:

У Светкиной дочки месячные уже начались, а ей тоже двенадцать!

7. И, самое главное, необходимости ходить на Зелёный ко второй бабушке.

Бабушка мне ничего плохого не сделала, как и я ей. Я знаю, что она меня любит, как может, а я её люблю, как могу. Наверное, если бы они с дедушкой жили не так далеко от дома, я бы визиты к ним не воспринимала как расплату за грехи и любви во мне было бы больше. Может быть, не читай они мне нотаций о том, что жить с бабушкой недопустимо и я должна вернуться к маме, я бы с большей радостью к ним бегала. Всё-таки сложно добровольно ходить туда, где тебя постоянно попрекают колбасой. Честное слово, вторая бабушка так и говорит:

Ты у свёкров живёшь, потому что они тебе копчёную колбасу покупают!

Я, конечно, колбасу люблю, но слова эти – ложь. Просто, когда я удаляюсь от своей бабушки, я чувствую, что дедова рыбацкая леска, соединяющая моё сердце с бабушкиным, натягивается сильно-сильно, вот-вот лопнет. Натяжение не зависит от расстояния, я могу уйти к маме, а чувствовать, как будто удалилась от дома на сто тысяч километров, хотя она живёт в семи минутах ходьбы. А могу поехать с классом в саратовский ТЮЗ на «Маленькую Бабу-ягу», а лесочка размотается как будто из бесконечной катушки. Вот такая у меня физика.

Ночёвка на Зелёном – что-то вроде доказательства, что хорошая внучка любит вторую бабушку. Но ведь, чтобы вторая бабушка знала, что я её люблю, не обязательно оставаться. На самом деле я думаю, что никто из взрослых просто не хочет забирать меня с Зелёного, им всем лень тащиться в такую даль.

Когда у меня есть силы спорить и сопротивляться походу на Зелёный, я говорю маме, которая приходит к бабушке, чтобы отвести меня ко второй бабушке:

А давай, если ты меня догонишь на улице, то я пойду к бабушке, а если не догонишь – не пойду!

Мама никогда не соглашается, дует губы и говорит:

Хватит придуриваться!

Зелёный – отдельный посёлок на окраине нашего посёлка. Дом второй бабушки стоит на самом краю Зелёного. Это как матрёшка в матрёшке. Если идти через сады, железную дорогу, частный сектор, весь Зелёный, попадёшь к пятиэтажке второй бабушки. Через дорогу от бабушкиного дома уже не Зелёный, а военная часть, которую видно с балкона пятого этажа.

Заборы – странная штука. Их строят по двум причинам: чтобы защитить от посторонних глаз то, что за ними находится, или защитить внешний мир от того, что находится внутри. Но стоит только подняться выше забора, например, на балкон пятого этажа, – совсем не сложно увидеть всё то, что должно быть скрыто. Я люблю стоять на балконе, когда бабушка разрешает на него выйти, и смотреть, как солдаты разгружают вагоны или маршируют туда-сюда. То есть, получается, кто-то хотел, чтобы никто не видел, что же там такого делают зелёные человечки, но я всё вижу, от меня ни один секрет не скроешь.

Забор не работает и с другой стороны. Он должен защищать Зелёный от солдат, но они то и дело выбираются из части, чтобы шататься по улице Щорса или, как говорит мой дед, водить обезьяну. Солдаты эти должны нас защищать, так говорят и в школе, и по телевизору. А на деле их все боятся, потому что они покупают водку в кооперативном магазине на первом этаже дома второй бабушки, напиваются и хулиганят.

Когда я прихожу на Зелёный, обязательно происходят две вещи: ванная с хвойным порошком перед сном и обсуждение наследства, которое бабушка распределила ещё сто лет назад.

Горячая вода размягчает кожу, запах хвои впитывается в меня, выдавливая запах моего настоящего дома, пар жжётся, на лбу проступают капельки пота. Я сижу в жёлтой воде и думаю, что хуже этого может быть только горчичный порошок, который мне насыпают в носки после того, как я парю ноги во время простуды.

После бабушка даёт мне махровый халат, который пахнет шкафом, и говорит:

Пора ложиться спать!

Ночь пугает меня темнотой. Рядом с моей