35 июля; Но это не точно. Повести - Аня Фёдорова Страница 15

Из больницы автобус едет обратно на «Восход», чтобы высадить нас и уже точно поехать в лагерь. На прощание тётя Вера говорит:

Дальше сами. Валентине Ивановне – привет!

Мы вылезаем из пазика и, не провожая его взглядом, поднимаем свои тяжеленные сумки и тащимся домой через школьный сквер. Эта ноша невыносимо тяжёлая, но, когда я вижу впереди Толяна, который медленно шагает нам навстречу, мне становится ещё и страшно. Из-за слёз Маринка не замечает наш дворовый кошмар, я же стараюсь делать вид, что ничего такого не происходит. Когда мы равняемся с Толяном, мне кажется, он – приведение, дядюшка Стинки из «Каспера». И Толян проходит сквозь меня.

Маринка продолжает хлюпать и говорит, что никогда не забудет такого поступка с моей стороны. Я ей подыгрываю:

Да-да, подруги только так и поступают.

Наш подъезд встречает меня влажной прохладой. Я отдыхаю на каждом лестничном пролёте, трогаю шершавые стены, вдыхаю запах дома. Я стучу в дверь нашим с бабушкой секретным стуком, но мне долго не открывают.

Когда распахивается дверь, бабушка вскрикивает:

Малыш?!

Её глаза блестят, она обнимает так крепко, как будто меня не было не полдня, а целых три вечности.

Я пересказываю бабушке всю историю, но не говорю правды: мне страшно уезжать из дома. Ни в какой лагерь я больше никогда в жизни не поеду – я вообще больше никогда никуда не уеду.

Когда тебе двенадцать, всё предельно понятно: есть суп на обед – хорошо, не есть суп на обед – плохо. Щавелевый суп или кислые щи – это ещё терпимо, но если борщ, в котором плавают кусочки варёной помидоры, – это абсолютное, непереносимое зло. Взрослые, конечно, думают по-другому. Поэтому в обед я плачу над борщом, потому что, пока я не съем всё до последней ложечки, бабушка из‑за стола не выпускает. Для моего же блага.

В будни бабушка приходит на обеденный перерыв. Она никогда не остаётся есть борщ на работе, кто-то же должен за мной следить. За час бабушка успевает дойти до базара, купить свежие овощи, прийти домой, надеть свой тигровый халат, разогреть борщ, поесть сама, накормить деда и проследить за тем, чтобы борщ съела я. Иногда она успевает немного поспать под «Добрый день» на ОРТ, а потом снова переодеться в костюм начальницы и вернуться на завод.

Когда тебе двенадцать, расстояние меньше километра кажется непреодолимой дистанцией. Когда вырастаешь, восемьсот километров до дома – всего лишь полтора часа на самолёте. Однажды я приеду домой на новогодние каникулы, и наша квартира покажется мне крошечной. Как будто съела половинку пирожка и увеличилась в десятки тысяч раз.

Когда тебе двенадцать, мир делится только на две половины – хорошую и плохую, любое расстояние – огромное, а тот, кто тебе не друг – твой враг.

Наш двор из пяти домов в четыре подъезда – планета, всё, что за его пределами – вселенная. Дорога на остановку делит двор на две части. И если в открытый космос бабушка меня ни за что не отпустит, то на вторую половину двора я могу ходить при одном условии: если бабуля крикнет из окна Аня и я прибегу показаться.

На вторую половину двора я хочу всегда, потому что там, в отличие от нашей половины, есть качели. И на нашей планете идёт за них война. Своему войску мы придумали название – Умнятики. Наши противники – самые жалкие существа на нашей планете, они для нас примерно как Бомж Толян. Мы называем их Лохматиками, потому что они – лохи. Наше оружие – прутики ивы. Новая неделя – новая битва. Мы редко выигрываем, поэтому на качелях я почти не катаюсь.

И так каждое лето до наступления осени, которая остужает вражеский пыл буквально, – на железных качелях становится холодно сидеть. Новый учебный год – перемирие.

Вернувшись из «лагеря», мы выходим во двор. Там Ира – без новых вещей с Крытого рынка и без хот-догов с пиццей, без большого розового тамагочи на шее. Я спрашиваю, когда приедет её отец и может ли она привезти нам пиццу. Ира только отмахивается и смеётся над Маринкой, называя её Лимфой. А потом говорит, что сегодня будет сражение, нужно приготовить оружие, нарвать прутиков ивы. Мы начинаем собираться на войну.

Потерять дом – такое же непонятное, а может, и абсурдное словосочетание, как и слово «война», как и контртеррористическая операция или кампания. Потерять можно пять рублей. Теряют то, что выпало из кармана и ты не знаешь, где же оно теперь лежит. Потерять дом – совершенно невозможно.

В обеденный перерыв и вечером бабушка с дедом обсуждают очередь к её кабинету. Люди просят, чтобы бабушка устроила их на завод хоть кем-нибудь. Эти люди, сидящие на откидных дерматиновых стульях в очереди, знают, где их дома или то, что от них осталось. Они ничего не теряли; бабушка говорит: всё, что у них было, у них отняла война. И теперь они не просто люди, все они одно слово – беженцы.

Я знаю, что бабушка старается помочь всем – так было всегда, на посёлке каждый это знает. Беженцев очень много, всем работы точно не хватит, одна бабушка им не поможет. Но есть женщина, которая чаще других пробивается в бабушкин кабинет. У неё копна медных волос, переливающихся на солнце, её зовут Тамара, и у неё двое детей – сын и дочь. Больше всего она боится, что её сокровище, её мальчик окажется на войне.

Бабушка тоже боится, что её сын, её мальчик, её сокровище – мой папа – окажется на войне. Сначала она боялась, что он окажется в Афганистане, поэтому поехала за ним на Алтай – забирать из военной части, где он после срочной службы решил остаться и подышать свободой. Бабушка забрала его домой и устроила на работу в милицию – своих не сдают. Теперь она не может забрать его из милиции, она может только надеяться, что его отдел не отправят в командировку в Чечню, а ещё перед сном шептать:

Господи, помилуй наши души грешные, не дай забрать Серёжу.

Я слышу её молитву в темноте, потому что мы спим на одном диване. Она никогда не начинает просить Бога, пока я не засну. А я притворяюсь спящей и жду, пока заснёт она – в темноте слушаю сначала её молитву, потом её дыхание. Я не боюсь войны, потому что не знаю, что это такое. Я боюсь только смерти: бабушкиной или своей. Хотя война, наверное, это и есть смерть.

ЧАСТЬ VI

Моё лето – вечное, поэтому даты у спуска в подвал нет, но Ира-то ждёт. Выжидает, я бы сказала. После нашего однодневного путешествия в лагерь так вообще – она сорвалась с катушек. Она не задаёт вопрос когда? вслух – нет. Просто при любом удобном случае (то есть каждый вечер) она шевелит губами:

Ссыкло…

Ты что-то сказала?

Да нет, это я так…

Я-то всё понимаю, хотя делаю вид, что не понимаю. Ничего нового, всё как обычно.

Сначала на нашем посёлке все жили в общежитиях или бараках. Потом начали строить многоквартирные дома и школы. Их возводила специальная заводская строительная бригада. Когда рабочих не хватало, к ним отправляли сборщиков, инженеров и упаковщиков из других цехов. В первую очередь в квартиры селили по блату или начальников. Наверное, очень обидно – строить чужой дом, когда у тебя нет своего и ты живёшь в общежитии.