35 июля; Но это не точно. Повести - Аня Фёдорова Страница 14

Марин, не придумывай, в больнице наверняка знают, сколько стоят две справки. Если бабушке расскажут, что не все коробки до регистратуры доехали, в лагерь не поедет никто.

Маринка пожимает плечами:

Это я так, прикалываюсь…

Вечером мы выходим во двор. Наша главная задача – рассказать Ире, что мы с Маринкой едем в лагерь. Мы висим на турниках: Маринка вниз головой, я с поджатыми коленями. Ира появляется неожиданно со словами:

Ну чё, какие дела, дракулито-вампирёныши? Погнали на базик за жвачкой и шоколадными сижками?

Мы переглядываемся с Маринкой и молчим. Кто-то из нас должен это сказать, но ни я, ни Маринка не хочет быть первой. Поддакивать всегда проще. Маринка делает кувырок и оказывается рядом со мной. Она толкает меня локтем в бок и говорит так, чтобы было не громко, но Ира точно услышала:

Ну, говори…

Что говори?

Сейчас Анчоус скажет!

Я опускаю ноги вниз, чтобы хоть на что-то опереться, и быстро, почти неразборчиво говорю:

Ну, это, бабушка взяла нам две путёвки в лагерь. В субботу уезжаем.

С бабушкой? А Маринка тут при чём?

Ира говорит так, будто я обязана перед ней отчитываться.

Ну, мы с ней едем… вдвоём…

Маринка, как будто репетировала эту фразу перед зеркалом, выкрикивает:

То есть без тебя!

Я быстро придумываю оправдание:

Ир, бабушка подумала, что тебя мама не отпустит, она же у тебя строгая, поэтому на тебя не взяла.

Ира щурит глаза, сжимает кулаки. Но вместо того, чтобы ударить, она смотрит мне в глаза и говорит так, будто кроме нас во дворе нет никого:

А ко мне как раз отец приедет, и мы с ним будем ездить в Саратов каждый день, есть пиццу, хот-доги и ходить на Крытый за одеждой. А ещё он мне купит большой розовый тамагочи!

Мне хочется ей сказать:

Да ты гонишь!

Но меня опережает Маринка:

Вау! Видишь, значит, тебе тут не будет скучно. Дашь потом поиграть? Погнали на базик!

Асфальтированный пятачок у ДК «Восход» – центр нашего посёлка. Зимой там ставят ёлку, вешают на неё выкрашенные в жёлтый и зелёный лампочки. А летом на «Восходе» стоят автобусы – они переправляют детей в лагерь и обратно.

Я прошу бабушку и маму не провожать меня до самого лагеря и не преследовать автобус на нашей машине. У меня один аргумент – все родители придут на площадь, но в лагерь поедут только дети. Через полторы недели будет родительский день, вот на нём точно нужно отметиться, чтобы привезти чипсы и, если у бабушки получится, беляши. Бабушка ехидничает:

Как с бабушкой попрощаться нормально – это тебе бабка не нужна, а как беляшей напечь – так это бабушка, пожалуйста, привези к чёрту на кулички.

Я знаю: бабушка просто ворчит и набивает беляшам цену. Была бы бабушкина воля, она бы заселилась со мной в один деревянный домик и ходила бы за мной хвостиком. Или приехала бы в лагерь с какой-нибудь инспекцией от завода, нашла бы там ужасные нарушения и закрыла эту лавочку к чёртовой матери.

Мы с Маринкой приходим на площадь первыми, потому что боимся, что автобус уедет без нас. Внутри у меня всё дрожит – так же, как когда я зову Кирилла со мной танцевать или когда Фантагиро целует злодея Тарабаса, чтобы спасти своего возлюбленного Ромуальдо.

Когда старый пазик подъезжает, мы перед его дверьми становимся первыми. За нами очередь-змейка, у кого-то такая же клетчатая сумка, как у меня, у кого‑то спортивная, как у Маринки. Бабушка с мамой стоят около нас и просят быть острожными, то есть думать головой. Как будто думать можно ещё чем-то. Но бабушка и мама делают ударение на слово голова, переглядываются и говорят:

Ань, давай посерьёзнее.

Я слышу голос тёти Веры, бабушкиной подруги с завода, начальницы профкома:

Дети, достали путёвки и справки. Сейчас я вас пересчитаю по головам!

Бабушка выкрикивает тёте Вере:

Вер, ну не баранов везёшь!

Все смеются, я мечтаю испариться.

Тётя Вера стучит в лобовое стекло и жестом командует водителю открой дверь. Меня обдаёт жаром и запахом бензина. Я, отказавшись от помощи, затаскиваю сумку сама. Мы выбираем место в начале, потому что Маринку укачивает. Под этим же предлогом она садится у окна, а я болтаюсь с краю.

Мне не хочется смотреть в окно на бабушку с мамой, потому что, если я на них посмотрю – я заплачу. Не знаю, почему, но слёзы вот-вот польются из глаз. Страх и радость перемешиваются во мне: я первый раз уезжаю одна из дома. Я не хочу, чтобы во мне что-то изменилось – как в тех девочках, которые возвращаются из лагеря. Я даже готова подарить свой блеск для губ Маринке. Но мои желания ничего не изменят: двери автобуса закрываются, в салоне пахнет чипсами со сметаной и сыром, в гул мотора прорывается шипение газировки. Я всё-таки смотрю в окно и машу бабушке рукой, стараюсь не дышать, чтобы не заплакать. Бабушка машет мне в ответ и улыбается. Бабушка никогда не плачет, она сделана из железки, не то что я. Мама тоже не плачет, потому что отпускает меня не в первый раз. Наверное, если бы в лагерь ехал мой брат, она бы затопила слезами всю площадь, и автобус пришлось бы выталкивать из озера, но брат остался дома.

Первая остановка – повторная медкомиссия. Автобус подъезжает к Красной больнице, тётя Вера говорит, что нужно снова приготовить путёвку и справку. Мальчики идут налево, девочки – направо, сумки можно оставить в автобусе. Маринка не доверяет водителю, поэтому вытаскивает пустой пакет и перекладывает в него плеер, кассету Алсу, флакончик духов и упаковку Chupa Chups – все свои сокровища. Мне своё носить с собой лень, тем более, если что-то исчезнет, тётя Вера найдёт пропажу в два счёта и надаёт ворюге по шее.

В коридорах больницы прохладно, можно прислониться к синим стенам и немного остыть. Очередь двигается медленно, я слышу, как девочки впереди нас обсуждают, какие наряды они взяли с собой и кто готов меняться, у кого какая косметика и какого цвета блёстки для тела и волос. Если бы Маринка не копалась со своим пакетом, мы бы уже вышли от врача, сидели в автобусе и ели чипсы. Мы заходим в кабинет вместе. Первой осматривают Маринку. Женщина в белом халате устало говорит ей сесть на стул и показать справку. Потом врач просит открыть Маринку рот и высунуть язык, потом закрыть рот. Следом она кладет ей указательные пальцы на скулы, а большими – что-то ощупывает под ними. Потом снова просит открыть рот и высунуть язык. Вдыхает – и вместе с воздухом выдыхает:

Девочка моя, у тебя лимфоузлы размером с грецкие орехи, езжай-ка ты домой. Мне такого добра на смене не надо, у нас вода по утрам ледяная.

Мне бы расстроиться от этих новостей, как-то огорчиться. Вместо этого я выпаливаю:

Если Марина не едет, значит, я тоже никуда не еду!

Врач смотрит на меня поверх очков:

Уверена? Хозяин – барин!

Маринка плачет. Врач встаёт из‑за стола, подходит к двери, приоткрывает её и кричит:

Вер Санна!

Тётя Вера заглядывает в кабинет, спрашивает, в чём дело, а когда узнаёт, хочет наорать, но сдерживает себя, поэтому её голос дребезжит:

Аня, ты уверена? Я за эти путёвки знаешь, что сделала?! Марина заболела, это ещё куда ни шло. Но ты-то здоровая! Знаешь, сколько детей хотят оказаться на твоём месте во всех смыслах? Но не у всех есть такая вот Валентина Ивановна…

Меня не сломить: если я что-то решила по-настоящему – я не передумаю. Я говорю, что