Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 67

Когда закройщик снова вышел, его грубое лицо было красным и опухшим от непристойного тайного веселья, тяжелые плечи слегка дрожали; он достал платок и вытер свой пухлый полуоткрытый рот, как будто этим жестом стер слизь смеха с губ. Затем он подошел к Юджину: учтивый, серьезный, вежливый, злобно сдержанный, и спокойно сказал:

— Думаю, что мы отправим его вам в следующий вторник, сэр.

— Может, портной исправит его, чтобы он наконец нормально сел на мне?

— Гм. Думаю, после получения вы увидите, что все в порядке. Вы получите костюм во вторник днем.

Он не смотрел на Юджина: желтоватые глаза навыкате глядели небрежно, неопределенно в сторону, и его слова снова выскальзывали, как масло. Ничем нельзя было его затронуть, приблизиться, никак невозможно было с ним управиться: не было способа как-то удержать его, он был неуловим, как струйка дыма или шарик ртути.

Когда Юджин вышел из двери, портной заговорил с кем-то в магазине. Юджин услышал тихие, шепчущие голоса, затем, задыхаясь, кто-то пробормотал:

— Кулсоны!

И слизистый, удушливый, противный смех, как входная дверь, закрылся позади него. Он никогда больше не видел закройщика, но никогда не забывал его лица.

Это был прекрасный дом: люди в нем были изгнанниками, потерянными, разрушенными, и Юджин любил их всех. Позднее он никогда не мог понять, почему чувствовал такую близость к ним и почему вспоминал их с такой сильной теплотой и симпатией.

Он нечасто виделся с Кулсонами и редко разговаривал с ними. Тем не менее он чувствовал себя рядом с ними так просто и уютно, как если бы он знал их всю свою жизнь. Дом этот был замечательный, как никакой другой дом, который он когда-либо знал, потому что все они, казалось, жили в нем вместе с неким странным безмолвным знанием, теплом, знакомые друг другу, и все же каждый из них чувствовал себя так одиноко, тайно и безопасно в своей комнате, как если бы один занимал весь дом.

Кулсона-отца Юджин видел меньше всего: они иногда пересекались, когда входили или выходили, или же в холле; Кулсон бурчал что-нибудь вроде «утречка» или «добрый день», очень коротко и бесцветно, и шел дальше; и все же он всегда оставлял у Юджина любопытное ощущение тепла и дружелюбия. Он был коренастый, хорошо сложенный мужчина с седыми волосами, густыми бровями и красным обветренным лицом, которое, судя по загару, явно принадлежало человеку деревенскому, но также имело суровый, нездоровый оттенок, как у пьяницы со стажем.

Юджин никогда не видел его пьяным, и все же он никогда не был трезв: он был одним из тех людей, которые когда-то в прошлом выпили слишком много, которые до костей пропитались алкоголем, насытились им, были выдержаны в нем настолько, что его уже никогда нельзя будет полностью удалить из их крови. Тем не менее даже в этом страшном избытке чувствовался некий мрачный контроль — контроль человека, который порабощен тем, что он контролирует, контроль опиумного наркомана, который не может совсем прекратить принимать наркотик, однако измеряет свою дозу с холодной расчетливостью, и находит пределы этой дозы, и останавливается там, и не выходит за рамки, день за днем.

Но почему-то именно этот строгий контроль, этот образ простецкого румяного деревенского джентльмена, который отличал его речь, манеру, одежду, выдавал гибель его жизни, его отчаянную несдержанность по отношению к алкоголю, которая тлела в нем, как медленный огонь, постоянно, неприкрыто, очевидно. Это было, как если бы, потеряв все, он все еще мрачно придерживался внешних форм утраченных стандартов, будучи на самом деле разрушенным, с уничтоженным внутренним содержанием.

И так было со всеми — и с миссис Кулсон, и с дочерью: их четкая, отрывистая, дружелюбная речь никогда не отклонялась ни на йоту в сторону большей близости, никогда не намекала на то, что лед может растаять, на какое-либо доверие или возможность допустить чужака в их жизнь. На обветренном лице женщины, когда она говорила, дрожала та же самая слабая неподвижная улыбка, что и у капитана Николя, и глаза у нее были такие же яркие и жесткие, немного сумасшедшие, совершенно непроницаемые, как и у него.

И девушка, хоть и была молодой и прелестной, иногда бросала такой же взгляд, когда встречала кого-нибудь или останавливалась поговорить. В этом взгляде не было ничего свирепого, горького или вызывающего: это был просто взгляд одного из трех человек, которые вместе шли ко дну и не чувствовали друг к другу ни горечи, ни ненависти, а просто были связаны неким странным товариществом общего позора. В нем не было никакой любви, но оно было даже более тайным, тихим, бесстрастным, покорным, исполненным своего рода рокового единства, чем сама любовь.

И этот суровый яркий взгляд также явно и открыто говорил миру: «Мы ничего не просим у вас сейчас, мы не хотим ничего, что вы предлагаете нам. Что наше, то наше, и мы есть те, кто мы есть; вы не будете вмешиваться и не смеете подходить ближе, чем мы позволим вам!»

Кулсон, возможно, был человек, которого опозорили и уничтожили как раз его женщины и который воспринял этот позор флегматично, ничего не говоря, только пил постоянно, с утра до ночи; и ничего ему больше теперь не оставалось, кроме как пить, молчать и принимать неизбежное. Тем не менее Юджин не знал наверняка, было ли это именно так; просто это казалось неизбежным и каким-то образом читалось не только в медленно тлеющем огне, который горел на его суровом обветренном лице, но и в жесткой яркой броне глаз обеих женщин, и в застывших неподвижных улыбках на их губах, когда они говорили, улыбках, больше похожих на еще один слой брони. И Морисон, который говорил о Кулсоне, посмеиваясь, как о «пьяница-меньше-бутылки-в-день-не-пьет», как-то раз добавил тихо, небрежно, в своей краткой, неопределенной, но многозначительной манере, будто бы обронил случайно:

— Я думаю, что старшая мадам была та еще сучка в молодости… Не знаю, конечно, но выглядит похоже, не так ли? — потом он тихо спросил: — А ты уже говорил с дочерью?

— Один, может, два раза. Недолго.

— Столкнулся на днях «У Магдалины» с парнем, который знает ее, — сказал он небрежно. — Он приходил сюда, чтобы увидеть ее, — он быстро и хитро взглянул на Юджина, его покрасневшее лицо чуть скривилось от