Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 20

— И куда вы отправитесь в первую очередь? Вы уже знаете?

— Да, я думаю, в этот раз они отправят его в Париж.

— Будет ли вам хорошо там? Как вы думаете, вам понравится жить в Париже?

— Конечно, — она одарила юношу своей богатой, теплой, легкой улыбкой. — Мне вообще ужасно легко угодить… мне все нравится… я счастлива в любом месте — там, где я сейчас нахожусь. Это очень плохо, да? — спросила она с доброй, слегка поддразнивающей улыбкой.

— Нет, это очень хорошо, что вы… Вы когда-нибудь раньше бывали в Париже?

— Да, — воскликнула девушка сочным, полным, энтузиазма тоном, — и я люблю его. Я обожаю его. Я изучала музыку там. Мы с мамой жили там в течение двух лет, пока я не закончила учебу.

— Но теперь вам придется выучить шведский, немецкий, и итальянский, и испанский, и русский — все эти языки… Теперь, когда вы выходите замуж за дипломата. Не так ли?

— О, да, — она рассмеялась сладким, беззаботным смехом. — Выучить их все! Я должна буду стать маленькой ходячей школой иностранных языков Берлитца — но я и не думаю особо возражать: я, конечно, глупая, но мой муж такой добрый и умный, что я уверена, что он меня всему обучит несмотря ни на что.

— И вы будете жить в Париже, Риме, Лондоне и Берлине — во всех этих местах, да?

— Да, дорогой, — сказала она прелестным теплым голоском, в котором всегда было что-то материнское, этакий терпеливый, радостный и добрый юмор, — и в Копенгагене, и в Стокгольме, в Бухаресте и Мадриде, даже в Пого-Пого, или в Китае, и в Перу — всюду, куда начальство мужа пошлет нас. Мы будем как два международных бродяги, дорогой, — вот какую жизнь мы будем вести.

— Боже! — прямо и искренне выпалил Юджин. — Но это звучит замечательно! Какое счастье для человека! И какое счастье для вас в вашем возрасте!.. Но не станет ли от такой жизни все это — это место, ваша родина — казаться ужасно далекой и чужой, когда вы станете вспоминать о ней?

— Да, — негромко сказала девушка и добавила так тихо, что казалось, она не говорит, а просто выдыхает слова, так тихо, что он едва мог слышать ее, — и невероятно прелестной!

Он какое-то время смотрел на нее с огромным удивлением: она всплеснула руками, прижав их к груди естественным и простым жестом, лунный свет создавал магический ореол вокруг шелковых прядей ее каштановых волос; вдруг он заметил, что на ее глазах блестели слезы.

— Очень, очень далекой, — сказала она, понизив голос, — и чрезвычайно красивой… Вы видите, — продолжала она просто, — это мой дом… Я здесь родилась, и я люблю это место! — она на минутку замолчала, а потом тихо, как будто небрежно, сказала: — Не кажется ли вам, что это место — эта сельская местность — очень красиво?

Он какое-то время не отвечал ей: сначала он даже не понял, что слышал ее голос. Он продолжал смотреть на нее с комическим выражением, отвисшей челюстью, как будто гипнотически зачарованный. Он чувствовал себя странно, совершенно сбитым с толку, полным какого-то неуместного чувства удивления — своего рода онемения, абсурдного остолбенения; ему казалось, что, если бы он прочитал все книги и стихи в мире, а затем попытался представить себе кого-то столь же невероятно прекрасного, как эта девушка и пейзаж вокруг нее, он никогда не смог бы, даже с натяжкой, приблизиться хотя бы на миллион миль к этой неземной красоте.

За ее спиной луна создавала Розалинде нечто вроде округлого нимба из заколдованного сияния; платье, которое было на ней, казалось сотканным из какой-то восхитительной паутинки лунно-голубого оттенка, которая будто бы получилась из самой субстанции лунного света — плавающей, колышущейся, как воздушные струйки волшебного дыма. Но сама Розалинда была прекрасной, сладкой и сильной, как земля вокруг нее: в ней не было ничего от эльфийских фантазий, от воздушности, тонкости и мимолетности нимф. Она была горячая, с развитым телом, девушка, с широкими бедрами, так хорошо подходящими для деторождения; по природе своей теплая, мягкая и нежная, как корова, но при этом сияющая и прекрасная в своем чудесном девичестве, и полная сладости, силы, нежного веселья и радости.

Она стояла посреди белой пустой дороги, заколдованное сияние луны проливалось на нее, а Юджин смотрел на нее недоверчиво, как человек, который встретил во сне некое видение и не знает, спит он или бодрствует, и все-таки все это время знает, что происходящее реально. Потом он оторвал очарованный взгляд от девушки и посмотрел вниз, на лунно-белую дорогу, и даже несколько раз топнул ногой по залитой белым лунным светом земле, чтобы убедиться, что все это реально, а затем поднял голову и посмотрел на девушку еще раз. Повернувшись, Юджин увидел огромные прелестные поля и луга, спящие в лунном свете, и коров, стоящих на коленях лицом к нему, с их странными, спокойными и кроткими взглядами, или смотрящих в одну сторону и медленно двигающихся к нему через озаренные луной пастбища, пока их зубы сладко и мучительно тянут и перемалывают траву. Потом он перевел взгляд на темный, спящий ночной лес, со всей его таинственностью, и очарованием, и дикой, торжественной радостью, и тайными страхами. А дальше были все огромные и случайные складки и извилины спящей, зачарованной луной земли, и далекое лунное сияние и подмигивающие блики, как будто поблескивают серебряные спинки сельди в реке, и танцующие гребни огня, и вся тьма, прохлада, и полная тайн бархатная грудь странной и тихой реки, призрачной реки, огромной реки Гудзон, что вечно течет по темной и тайной земле, храня в себе источники своих неглубоких приливов и отливов, а в ночное время, в темноте, бесшумно несет свое течение, вечно течет, беззвучно, как время и молчание, мимо странной и полной секретов земли, таинственной земли, мимо спящих больших городов, мимо потерянных и одиноких маленьких городков темной Америки.

Все это было так странно, так невероятно прекрасно, так навязчиво знакомо — великий и небрежный пейзаж Америки, — и все это казалось, несмотря на слова, несмотря на убеждения, настолько неотъемлемой частью жизни этой девушки, а она — его частью, что все призрачные секреты тайной земли, тихой реки, и вся эта сладость, ароматы, и плодородие, и непринужденный уют, и неизреченная красота — вошли в нее, вскормили ее жизнь, придали ей некое особое качество и, как торжественная музыка, вмешались в ток ее крови, в ее жизнь и душу навсегда, так что теперь