Крещение Руси и её загадки - Никандр Матвеевич Левитский Страница 6

не всегда с успехом удается разобраться в противоречиях и разногласиях исторических свидетельств, то, думаем, тем более трудно было сделать это автору повести о крещении Владимира и Руси. Конечно, он отнесся к событиям начала христианства в нашем Отечестве с полной любовью, так что посвятил описанию их „несколько десятков страниц“, описал обстоятельства крещения земли Русской живо и с мелкими подробностями[28]; но те, которые знакомы с летописным рассказом, знают, что на этих десятках страниц, в этом живом описании событий, передаются такие сведения, принять которые было бы слишком легковерно. Автор летописной повести, несомненно, хотел написать как можно больше, не заботясь о достоверности рассказываемого им, что отрицать, кажется, и невозможно и что прямо говорит о недостатке в нем критического отношения к сообщаемым событиям.

Не отрицаем и того, что составитель летописной повести старался узнать истину о предмете, который его сильно интересовал, т, е. о крещении Владимира и Руси; но заключать отсюда, что искомая истина непременно отыскана, не позволяет никакая логика: желание узнать правду и отыскание ее, как каждый согласится, далеко не одно и то же.

Но, говорят, летописец мог узнать истину из предания, свой рассказ он основал на словах очевидцев крещения Руси, „достоверных людей, стариков, помнивших это событие“[29]. Сомневаться в правдивости подобного сказания, по-видимому, значит обнаруживать уже слишком много скептицизма и крайнего недоверия, но это только по-видимому; на самом же деле сомнение вполне законно.

Прежде всего, указанное доказательство в пользу достоверности летописного сказания имеет и то лишь некоторое значение при том предположении, что и автор повести о крещении Владимира в Херсонесе и летописец – одно и то же лицо. В противном же случае это доказательство решительно не относится к делу.

Но допустим, что о крещении равноапостольного князя повествует сам летописец, печерский инок, который жил и писал спустя по крайней мере столетие после Владимира, когда предание о крещении св. князя разнообразилось и состояло из разноречивых слухов, разобраться среди которых, как мы говорили, было очень нелегко доверчивому писателю XII в.

Скажут: а свидетели – очевидцы события? Можно представить, какими дряхлыми старцами были эти очевидцы крещения земли Русской, дожившие до дней летописца! Не слишком ли самоуверенно полагаться на людей, достигших уже таких преклонных лет, в которые может изменить самая счастливая память?! Потом, много ли было подобных почтенных старцев, свидетелей Крещения Руси, которых мог застать в живых летописец? Конечно, слишком мало; а при ближайшем рассмотрении летописных сказаний не оказывается почти ни одного. Защитники полной достоверности летописного рассказа обыкновенно указывают на печерского монаха Иеремию, а более смелые из них – на киевского боярина Яна Вышатича. Но что же говорят эти ссылки? Иеремия, по словам летописи, действительно „помняше крещение земли Русской“[30], но в данном случае важно то, застал ли летописец Иеремию в живых и слышал ли от него что-нибудь такое, что впоследствии занес в летопись, – об этом он решительно ничего не говорит и тем дает повод отвечать на сомнительный вопрос и положительно и отрицательно. А если принять во внимание, что летописец, упомянув об Яне Вышатиче, тотчас же и замечает, что слышанное от этого старца он внес в свою летопись, какового замечания не делает при воспоминании об Иеремии печерском, то, по нашему мнению, большая правда за отрицательным ответом. Во всяком случае непонятно, почему пр. Макарий[31], г. Линниченко[32] и другие с решительностью утверждают, что летописец не только застал в живых Иеремию, но и слышал из его уст рассказы о крещении Руси, между тем как утверждать это летопись не дает никакого права. Вообще ссылка на печерского старца и прозорливца Иеремию сказывается не настолько точной, чтобы исключала всякие возражения и сомнения, поэтому некоторые не находят возможным ограничиться одним этим свидетелем, а ищут другого, о котором уже достоверно известно как о лице, сообщавшем свои сведения летописцу, и, к удивлению, такой свидетель оказывается в лице киевского боярина Яна Вышатича.

Совершенно верно, что от Вышатича печерский инок „многа словеса“ слышал и вписал их „в летописиць“[33]; но невозможно сказать с уверенностью, о чем были эти „словеса“ – о крещении ли Руси, или о каких-нибудь других более поздних событиях, современных старцу Яну; всего вероятнее последнее. Одно только несомненно, что Вышатич не был и не мот быть очевидцем крещения земли Русской: летописец, лично знавший этого боярина, передает, что он умер в 1106 г., прожив 90 лет[34], следовательно, родился уже после кончины св. Владимира, тем меньше мог быть свидетелем первых дней христианства в нашем Отечестве, и много нужно странной смелости, чтобы, подобно Соловьеву, утверждать, будто 90-летний боярин Вышатич помнил событие крещения киевлян[35].

Итак, в виде только предположения, а отнюдь не несомненного факта можно говорить, что летописец застал в живых одного лишь свидетеля крещения Руси; предполагать, что было много таких почтенных старцев, как Иеремия печерский, не имеется пока никаких достаточных оснований. Отмечая глубокую старость Иеремии, летописец, думаем, тем дает понять, что подобный пример был исключительный, единственный, по крайней мере ему неизвестны были другие лица, помнившие просвещение Руси христианством; а своим упоминанием об Яне Вышатиче, как сообщавшем ему свои сведения, летописец указывает, что он не решился бы умолчать и о других лицах, которым был обязан полезными указаниями. Вообще, приводимая в пользу достоверности летописного рассказа ссылка на очевидцев – свидетелей крещения Руси должна быть принимаема только с самыми сильными ограничениями. Во всяком случае самому летописцу (опять допускаем тождество его с автором повести о крещении Руси) ввиду известных ему разнообразных мнений о месте Владимирова крещения не излишне было бы подтвердить свой рассказ ссылкой на современников описываемого им события, чего он, однако, не делает и тем дает повод подозревать, что сослаться в данном случае было не на кого.

Затем вся эта разбираемая нами аргументация в пользу достоверности летописного сказания о начале христианства в нашем Отечестве покоится, как мы сказали, на том предположении, что автор, повествующий о крещении Руси, есть именно сам летописец. Но в настоящее время едва ли может быть сомнение в том, что наша Начальная летопись не сохранилась в своем первоначальном виде, в каком она вышла из-под пера печерского инока, а подверглась большим или меньшим изменениям, дополнена некоторыми вставками, к числу которых, кажется, с неоспоримым правом должна быть относима и повесть о крещении св. Владимира и Руси[36].

После этого легко понять, как неуместно ссылаться на то, что летописец мог застать в живых свидетелей русского