Брак и семья в Средние века - Джозеф Гис Страница 78

На следующий день он начал беседу с Марджери, напомнив ей, «кто она по рождению, какие у нее родственники и друзья, и [что она] получит больше, если будет слушаться их, и каким позором, стыдом и уроном это обернется для нее в противном случае». Затем епископ поинтересовался, какие слова Марджери сказала Калле. «Она повторила сказанное, и… если эти слова недостаточно убедительны, смело заявила, что подтвердит их, прежде чем уйдет отсюда, ибо по совести считает себя помолвленной, какими бы ни были произнесенные слова. Эти бесстыдные речи огорчили меня и ее бабушку так же сильно, как и всех остальных», – написала Маргарет. Калле допросили отдельно, дабы убедиться, что его показания совпадают с рассказом Марджери. Затем епископ объявил, что вынесет решение в среду или в четверг после Михайлова дня (29 сентября).

Маргарет сообщала: «Узнав о том, как вела себя [Марджери], я приказала слугам не принимать ее в моем доме». Угроза была исполнена. Когда Марджери привезли обратно в норвичский дом Пастонов, домашний священник встретил ее у дверей и не пустил внутрь.

Свой длинный отчет перед сэром Джоном Маргарет завершила так: «Я молю вас, чтобы вы не огорчались, так как знаю, что это ранит ваше сердце, как и мое, и остальных; но помните, и я тоже не забуду, что мы потеряли в ней всего лишь brethel [никчемного человека], и не принимайте это близко к сердцу, потому что, если бы она была хорошей, как бы там ни было, ничего этого не случилось бы, ибо, даже если бы [Калле] теперь умер, она бы уже не заняла в моем сердце прежнего места».

В ответ на упоминание сэром Джоном возможности получить развод Маргарет добавила увещевание: «Не делайте этого и не поручайте другим того, что оскорбит Господа и вашу совесть, ибо, если вы это сделаете сами или поспособствуете этому, Господь совершит возмездие, и вы подвергнете себя и других опасности, ведь я прекрасно знаю, что впоследствии она будет горько раскаиваться в своем беспутстве, и молю Бога, чтобы так оно и было»74.

Епископ вынес решение в пользу молодой пары, и Марджери с Калле официально поженились в следующем году. Довольно странно, но Калле сохранил свою должность управляющего имением и продолжил осуществлять надзор за семейной собственностью, но для Пастонов Марджери как будто умерла, а их деловая переписка с Калле оставалась холодно-безличной, и обычные термины признанного родства по браку в ней не употреблялись. Маргарет умерла в 1484 году, она оставила всего двадцать фунтов старшему ребенку Марджери, такую же сумму получил от нее внебрачный сын сэра Джона. Это было единственным упоминанием семьи Калле в завещании Маргарет Пастон75.

Все эти бесконечные брачные проекты, переговоры, осечки, разочарования, успехи и катастрофы разыгрывались на фоне не прекращающейся борьбы, юридической и физической, за огромное наследство Фастольфа. В 1469 году в разгар ссоры из-за Ричарда Калле герцог Норфолка отправил вооруженный отряд осаждать замок Кайстер. Джон II, командовавший немногочисленным гарнизоном, был принужден сдаться, к досаде Маргарет Пастон, считавшей, что сэр Джон недостаточно поддерживал брата поставками всего необходимого76. Потеря зависевших от замка поместий нанесла серьезный урон доходам Пастонов, но когда Маргарет написала сэру Джону в Лондон и предложила ему урезать расходы и жить скромнее, тот ответил встречным предложением – улучшить сбор ренты, продать некоторые поместья и заложить серебро77. В итоге малодушие и бесхозяйственность сэра Джона были вознаграждены. Пережив герцога Норфолка и пользуясь пассивностью вдовствующей герцогини, он мирно и по закону снова занял замок Кайстер78. Так завершилась многолетняя война Пастонов за наследство.

Несмотря на все превратности судьбы, Пастоны по примеру прочих аристократов как из высшего слоя, так и из низшего ухитрялись жить с комфортом. По мнению Кеннета Макфарлейна, «львиную долю доходов [позднесредневековая] знать тратила на достижение более высокого стандарта роскоши»79. Сэр Джон Пастон проводил последние годы жизни в замке Кайстер в покоях, которые согревал пылающий огонь, каменные стены смягчали тканые ковры. Кровати с пологами и занавесками были снабжены матрасами, пуховыми перинами и шелковыми покрывалами. Кроме скамей и табуретов, теперь дополненных подушками, в комнатах находилось несколько стульев. В сундуках лежали дорогая одежда и тонкое постельное белье. Джон Пастон II просил свою мать прислать ему документы из запертого на ключ ларца, спрятанного в железном сундуке в его спальне. В других письмах упоминаются ящички с деньгами, книги, одежда и гроссбухи. Кухня в замке Кайстер была обеспечена множеством медных кастрюль, прочей утварью, вертелами и ножами; в кладовой стояли бутыли, пивные кружки и серебряные блюда, солонки и миски. В буфетной особняка в Хеллесдоне Пастоны держали серебряные ложки, ножи, скатерти, полотенца, салфетки, подсвечники и бочонки с уксусом80.

Помимо комфорта и роскоши, жилища богачей теперь предоставляли хозяевам значительные возможности для уединения. Если в крепости владельца Гина в XII веке (как и во многих замках XIII века) имелись покой хозяина с хозяйкой и общие спальни для остальных, теперь личные комнаты для сна стали правилом. Хотя у сэра Джона не было детей, в замке Кайстер имелось двадцать шесть спален. Если раньше все домашние принимали пищу и проводили свободное время в главном зале, теперь члены семьи спали, ели и отдыхали в парадных апартаментах, отдельно от слуг, временных жильцов и других нижестоящих домочадцев. Жизнь стала более приватной, и это привело к разделению между хозяевами и зависимыми от них людьми на новом уровне, увеличению дистанции между богатыми и бедными. В поэме «Видение о Петре Пахаре» Уильям Ленгленд выразил сожаление: «Теперь каждый богатый человек ест в одиночестве / В отдельной гостиной, чтобы избавиться от бедняков… и покидает главный зал»81.

Как и другие представители новой аристократии, сэр Джон Пастон имел вкус к литературе. Технологии, изобретенные Гутенбергом, еще не заменили переписчиков, и он нанимал на работу профессиональных писцов и миниатюристов, которые копировали для него разные сочинения. Переписчик получал от одного до двух пенсов за страницу, что делало книги дорогими, но оставляло самого исполнителя работы в нужде. Один писарь, требуя от своего покровителя оплатить просроченный счет, в то же время умолял его прислать какие-нибудь старые платья и пояснял: «Я очень нуждаюсь… Господь, коего я умоляю беречь