Брак и семья в Средние века - Джозеф Гис Страница 77

или, самое большее, девятнадцать лет», отец ее умер, и, кроме сестры, только что вышедшей замуж, других детей в семье не было. «Мать велела ей хорошенько развлечь меня, что она и сделала весьма старательно». По возвращении в Лондон Эдмунд упросил Джона II навестить семью и узнать, каково их состояние. Приданое – «деньги и посуда», писал он, «готово, когда бы она ни вышла замуж», но доход девушка будет получать только после смерти матери. «А что до красоты, судите об этом сами, когда увидите ее, если возьмете на себя такой труд, особенно присмотритесь к ее рукам, потому что, если все так, как мне говорили, то она склонна к полноте». Под влиянием этих соображений или нет, но про мистресс Олбороу больше ничего не было слышно61.

Два года спустя Эдмунд предложил Уильяму другой вариант – «шерстяную вдову, которая была супругой некого Болта, торговца шерстью, и [он] имел 1000 фунтов, дал своей жене 100 марок деньгами, домашней утвари и посуды на 100 марок и на 10 фунтов в год [доходов] с земли… Ее называют прекрасной дамой… Ей… около 30 лет, и у нее всего двое детей»62. Эта затея также окончилась ничем, и женился ли в конце концов Уильям – неизвестно.

Роль женщин семьи Пастон в организации собственных браков была пассивной, а их свобода ограниченной. История Элизабет, сестры Джона Пастона-старшего, иллюстрирует более неприглядные стороны брачных игр. Элизабет предложили в мужья Стефана Скроупа, пасынка сэра Джона Фастольфа, богатого, но уже пятидесятилетнего, когда ей было всего двадцать, но лицо ее изуродовала оспа. Элизабет отказалась, однако Агнес Пастон, ее властная мать, продолжила переговоры. Один кузен предложил в женихи Элизабет некого «доброго человека» из Иннер-Темпла[31] в Лондоне, отец которого только что умер, но предупредил, что Джону следует «дать Скроупу благоприятный ответ… пока не будет уверенности в наличии лучшего [варианта]».

Элизабет не сдавалась, Агнес заперла ее в комнате и для убедительности колотила раз или два в неделю, «иногда дважды в день, ее голова была проломлена в двух или трех местах». После таких аргументов Элизабет наконец сдалась, только поставила условием, что «ее дети и она сама могут наследовать, и она получит достойную вдовью долю»63. Но теперь уже сэр Джон Фастольф решил отказаться от этого проекта.

Зато пышным цветом расцвели другие. В 1453 году Маргарет Пастон писала мужу: «Найвет, наследник, готов жениться; его жена и ребенок умерли». Джону следовало поинтересоваться, «каковы его доходы»64. Начались переговоры с сэром Уильямом Олдхоллом65, затем с сельским сквайром по имени Джон Клоптон, который, очевидно, оказался недостаточно богатым66. Затем лорд Грей из Гастингса написал Джону о том, что он знает «одного джентльмена с доходом в 400 марок, а это истинный прирожденный джентльмен хороших кровей»67. «Истинным джентльменом» оказался находившийся под опекой у самого лорда Грея Гарри Грей, которого опекуну не терпелось женить, чтобы прибрать к рукам приданое Элизабет. Когда юный Гарри заявил, что «сам будет распоряжаться своими брачными деньгами», его жадный дядюшка бросил переговоры о женитьбе68.

В 1457 году Элизабет отправили в Лондон жить с леди Поул, а в следующем она по собственному выбору вышла замуж за Роберта Пойнингса, второго сына лорда Пойнингса. После свадьбы она сообщала матери, что «господин мой, мой горячо любимый, как вы его называете, и как мне теперь следует его называть, ведь у меня нет причин поступать иначе, и, полагаюсь на Иисуса, мне не придется… очень добр ко мне и неустанно занимается тем, чтобы обеспечить мне вдовью долю», для чего в действительности он дал долговую расписку на тысячу фунтов матери и братьям Элизабет. Новобрачная упрашивала мать показать, что та ценит его усилия в связи с вдовьей долей, и поскорее выплатить положенные сто марок приданого «в начале этого полугодия» вместе с «оставшимися деньгами по завещанию отца», чтобы ее муж мог расквитаться с залогом по долговому обязательству. Кроме того, Элизабет просила свою «нежную и добрую матушку» возместить леди Поул «все те траты, [которые повлекло] мое пребывание у нее до брака»69.

Дочери Джона и Маргарет доставили своим родителям еще больше беспокойства. Младшая, Анна, встревожила их, влюбившись в домашнего слугу по имени Джон Пэмпинг. Пока они искали ей подходящего мужа, Джон II писал: «Помимо всего прочего, я прошу вас, будьте бдительны, чтобы былая любовь к Пэмпингу не возобновилась»70. В качестве кандидата был предложен Уильям Йелвертон, сын судьи, бывшего одним из душеприказчиков Фастольфа, и Джон II сообщал: «Он сказал, но поздно, что взял бы ее в жены, если она получит свои деньги, а иначе нет; отчего я думаю, что они не вполне уверены»71. Тремя годами позже в женихи был предложен «сын Скипвича и наследник Линкольншира, человек с пятью или шестью марками в год»72. Наконец летом 1477 года Анну обвенчали с Йелвертоном.

Марджери Пастон, пятью годами младше Анны, на самом деле совершила проступок, о каком ее сестра только мечтала. В семнадцать лет после нескольких брачных проектов, которые не задались, она вдруг объявила, что дала слово управляющему имением Пастонов Ричарду Калле. Семья пришла в ужас. Одно дело – вдова богатого торговца, но слуга, даже занимавший важную должность, – это нечто совершенно иное. Мать и бабушка бушевали, грозили и держали Марджери взаперти. Калле удалось тайком передать ей письмо, в котором он обращался к ней «с опечаленным сердцем… ведь жизнь, которую мы ведем теперь, не радует ни Господа, ни весь свет, если учесть великую супружескую связь, объединившую нас, как и великую любовь, которая была и, я надеюсь, есть между нами и с моей стороны никогда не была сильнее… Мне кажется, я не говорил с вами уже тысячу лет. Больше всего на свете я хотел бы быть с вами…. Я понимаю, леди, что вы испытали из-за меня столько горя, как ни одна благородная женщина в мире… Жизнь наша – сплошная мука». Он призывал Марджери открыть своей семье правду, ведь если бы ее родные знали, что они с Марджери дали друг другу обеты верности, а значит, «связаны по закону Божьему», то «не стали бы из-за нас обрекать свои души на вечное проклятье». В заключение он советовал ей сжечь письмо, «ибо не хотел, чтобы его увидел хоть один человек»73.

Три года эта ситуация никак не разрешалась, после чего Калле или его друзья потребовали вмешательства епископа Норвича. Епископ принял твердое, разумное и действенное решение, которое было