Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков Страница 35

Вообще выход из Дарданелл усеян еще более частыми укреплениями, чем сам Босфор. Новые земляные батареи почти везде сползли к самым морским водам, а старые замки на скалах только радуют взоры живописцев да служат военными складами… Впрочем, на некоторых холмах, господствующих далеко над местностью, заметны расчищенные эспланады, свежие глиняные насыпи и флагштоки, по-видимому, сильных редутов… Моряки наши рассказали мне, что на этих холмах даже есть электрические обсерватории для мгновенного взрыва подводных мин под проходящими судами. Самые сильные батареи сосредоточены на азиатском берегу около Ногара-Кале, еще раньше Чанака и Килида, где, впрочем, тоже много батарей нового устройства, вооруженных крупповскими пушками. Уверяют, будто они расположены так, что каждый проходящий корабль может быть разом обстреливаем не менее как из 5 батарей.

Килитбахир

При самом выходе из Дарданелл стоят последние его форты – Кумкале на азиатском берегу и Седдул-Вахр на европейском. В Кумкале еще сохраняются старые медные пушки и мраморные ядра, которые турки выделывали когда-то на берегу Малой Азии, в соседстве Эски-Стамбула, и которыми Магомет II разгромил из своей бронзовой пушки злополучную Византию. На ядра Магомета-Завоевателя теперь уж мало надежды, и поклонники Магомета-пророка волей-неволей взялись за стальные игрушки собаки-немца Круппа, этого нового международного Архимеда, который за приличный гонорар готов соорудить и турку, и китайцу, и зулусу ядра, пронизывающие насквозь весь шар земной, а не только брони кораблей… Хотя моя русская удаль и не очень тревожится созерцанием всех этих для нас заготовленных турецких угощений Босфора и Дарданелл, хотя я твердо верю, что смелым Бог владеет и что наши отчаянные моряки, в корыте взрывавшие броненосцев, нашли бы в случае нужды дорожку и через усеянный редутами Геллеспонт, как наши кавказские солдатики находили недавно дорожку в «неприступные» форты Карса, однако я почувствовал некоторую отраду, вырвавшись наконец из этой чересчур враждебной обстановки, вовсе не соответствующей поэтическим воспоминаниям о Гелле и Геро. Эни-Шхер – последний гористый мыс дарданелльского берега, поднимающийся высоко над башнями Кумкале. На верхней площадке его очень эффектно вырезается на фоне неба, видная как на ладони, большая деревня с множеством ветрянок и с крестом русской церкви… Тут живут наши некрасовцы[18], геройская запорожская вольница, которая предпочла волю даже родине.

Южные берега Мраморного моря и Дарданелл вообще усеяны селеньями некрасовцев. Они живут во множестве в Ялове, против Галлиполи, в Казаклы, на берегу Исмидского залива, живут себе спокойно и очень богато. Даже буйные переселенцы-черкесы, безответно грабящие прибрежных жителей, трепещут некрасовцев и не осмеливаются тревожить их стад.

За Эни-Шхером берег круто поворачивает на юг, и пароход вступает в древнее Эгейское море, теперешний Архипелаг…

Мы теперь в царстве Приама, в легендах «Илиады»… Еще перед Кумкале нам указали древний Скамандр, бегущий в воды Геллеспонта.

Теперь вся равнина Трои, от подножия туманной Иды до волн моря, перед нашими глазами… Два могильных холма – сначала холм Ахилла, и за ним другой, ближе к морю, холм его друга Патрокла, – вот все, что говорит еще страннику о давно прошумевшей здесь великой эпопее.

Холм Гиссарлык – место, где находилась легендарная Троя

На этом зеленом кургане охмелевший от горя герой совершал когда-то свою кровавую гекатомбу по убитом брате своего сердца и верном соратнике в брани…

Зубы его скрежетали от гнева; быстрые очи

Страшно как пламень светились; но сердце ему раздирала

Грусть нестерпимая…

Он залил кровью пленников громадный костер Патрокла, заколов собственной рукой в честь его 12 молодых троянцев, и в безумии отчаяния бросал в огонь, пожиравший останки друга, многоценных коней и все что было у него дорогого. Войско ахеян несколько дней пировало и поминало священными играми тризну погибшего героя. Потом наступила другая, еще более горестная тризна, когда даже боги Олимпа были поражены печалью, как смертные люди. Фетида, злополучная мать героя, вышла с толпою нереид из своих подводных чертогов и жалобным плачем огласила волны моря… Все девять муз сошлись над смертным ложем божественного Пелеида и провожали в Аид своими печальными песнями его скорбную душу…

Фетида была красивейшая из всех дщерей Нерея; Зевс, Аполлон, Посейдон – все добивались ее любви. Но она предпочла небожителям смертного человека, фессалийца Пелея… Зевс уже готовился исторгнуть ее из рук счастливца и возложить на свое божественное ложе, как возлагал он Европ и Данай, Ио и Лед, но вдруг дошло до него пророчество всеведущего титана Прометея, что «сын Фетиды станет славнее своего отца». Небожитель отступил перед таким позорным жребием, и отцом Ахилла стал Пелей…

Дальше показывают еще один маленький курган; уверяют, что под ним лежит юноша Антилох, сын Нестора, первый грек, убивший первого троянца, сам павший от руки Гектора, защищая старого отца… Доказательств, конечно, никаких. Но почему же не лежать здесь и Антилоху?.. И не все ли равно, какой холм покрывает его, этот или соседний, когда юношество целого мира вот уж сколько веков поминает и чтит его сыновний подвиг… Пока многоученые Шлиманы копаются в могилах истории и поправляют ее летописи, я наивно буду верить во все эти курганы Ахиллов, Патроклов, Антилохов, потому что все дело тут именно в поэтической вере, а не в самых земляных курганах.

XIV. Воды Греции и боги Греции

Младенческая космогония народа-младенца. – Очеловечение природы фантазией грека. – Любовь как основа мировоззрения эллина. – Тенедос и Лесбос. – Сафо. – Подводный мир в образах мифологии.

Велика сила этой поэтической веры! Я ощутил ее особенно ярко и осязательно здесь, ввиду таинственных снеговых пирамид Вифинского Олимпа, почти у подножия Гомеровой Иды.

Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи,

Старца великого тень чую смущенной душой…

Да, тут все – и море, и горы, и скалы островов, и самое голубое небо – полны эти чудных умолкнувших звуков, полны этих великих теней. Меня охватывает та светлая и радостная атмосфера, населенная светлыми и радостными богами, в которой так радостно и светло жилось древнему греку…

Пароход наш проносится мимо тех самых островов и берегов, через те самые волны, среди которых провел чудную сказку своего детства и богатырскую эпопею своей юности народ-юноша, народ-поэт, народ-художник.

Уже две тысячи лет как замолк его поэтический голос и опустилась его созидающая рука… А между тем, через головы веков и