Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков Страница 34

ним, на перегонку друг с другом, кувыркаясь черными колесами, отчаянно ныряя, отчаянно выскакивая, жирные и грузные как боровы, проворные как настоящие ласточки. Мы, люди XIX века, с враждебным недоверием смотрим на этих черных чудовищ и ужасаемся их неожиданного появления во время наших морских купаний. Но древний эллин видел в них что-то дружеское и братское и легендами своими воспевал их великодушную преданность человеку. Они спасают Телемаха, упавшего в воду, и Улисс, мудрый отец его, помещает изображение дельфина на щите юноши, чтобы он вечно помнил своих спасителей.

На острове Лесбос пара неосторожных влюбленных скатились со скалы в море, не успев разорвать своих страстных объятий, и опять дельфины спасают их, и Амур, покровитель влюбленных, с тех пор носит образ дельфина на своем колчане. Дельфины выносят из моря тело поэта Гесиода, убитого в храме Нептуна и брошенного в волны; дельфины спасают от кораблекрушения Фаланта, вождя лакедемонян.

Когда вероломные тарентинские корабельщики низвергают в пучины разъяренного моря певца Ориона, то опять-таки дельфины собираются вокруг него, сажают его на свои гибкие хребты и несут его к родным берегам Коринфа, наслаждаясь его дивным пением.

А уж в царстве Посейдона это ближайшие наперсники водного бога, верные исполнители самых интимных поручений его. Двух дельфинов посылает он в грот Амфитриты, убедить ее стать царицею океанов, и они действительно приносят на себе к ложу морского бога очаровавшую его морскую деву. Под видом дельфина сам Посейдон-Нептун обольщает потом красавицу Меланту.

Вера греков в добрую дружбу дельфина была так укоренена в населении Эгейского моря, что самый грубый рыбак считал своей священной обязанностью тотчас же выпустить опять в море попавшего в сети черного гостя.

Дельфины, веселые хозяева этого голубого моря-озера, провожают нас, а гости-корабли, спешащие к ночи в Царьград, то и дело проносятся нам навстречу. Особенно хороши и типичны большие парусные корабли. Они оделись теперь, с вершин своих длинных мачт по самые пяты, в пузатые многоярусные паруса, выпустили и вперед к носу, и назад к корме, всюду, куда только можно протянуть веревку, другие острые и узкие косые паруса и несутся неслышно, плавно, будто какие-то гонимые волнами исполинские белые птицы, нахохлившие свои мохнатые зобы, распустивши все свои многоперые крылья.

А издали, когда они торчат на самой линии горизонта, высоко поднимаясь над ним своими убранными в паруса мачтами, их принимаешь за многоэтажные белые башни какого-то неведомого, из-за моря встающего города.

* * *

Только ночью прошли мы остров Мармару, который дал имя этому маленькому морю и которого существование, признаюсь, я впервые теперь узнал. Это сплошная глыба мраморных скал, которые разрабатываются с незапамятных времен, служа неистощимой каменоломней для Византии и для Константинополя, и для Стамбула. В 1861 году под утесами этого острова погиб в одну туманную ночь наш русский пароход, разрезанный надвое носом английского парохода… 180 человек пассажиров, мирно спавших глубоким сном, пошли, как ключ, ко дну. Русский капитан напрасно потом предъявил процесс к англичанину, обвиняя его в незаконных эволюциях. Англичанин был оправдан судом консулов и экспертов, всегда несколько пристрастных к «просвещенным мореплавателям», и виноватым оказался погибший пароход.

Массивный, горбатый силуэт острова, под которым мы теперь проходим, кажется фантастически прекрасным в фосфорическом сиянии луны среди тихого моря, чуть переливавшегося серебристой чешуёй.

Этот островок так мал, что его не упоминают в географиях и редко наносят на карты. А в нем, между тем, 16 верст в длину. Мраморное море на наших картах – тоже какая-то ничтожная капелька, которую едва удостаивают упоминания. А вот мы летим через него на полных парах целый вечер и полночь и все еще не выедем из него; оглянешься кругом и нигде не видишь берега, а подвинешься к азиатскому берегу – он тянется без конца день и ночь. Ландкарты, учебники географии своею условностью населяют наши головы лживыми представлениями, которых никак не примиришь с живою правдою мира, когда вдруг очутишься глаз на глаз с нею. В действительности, а не на карте, поразительна громадность нашего мира. И нигде она так не поразительна, как в этих микроскопических уголках. Только здесь, наяву, вдали от книжки, лицом к лицу с горами и морем, поймешь и поверишь, что целое Вифинское царство могло умещаться на берегу этого микроскопического моря, поймешь и поверишь, что какой-нибудь один полуостров Малой Азии, Аттики или Пелопоннеса мог заключать в себе множество сильных и независимых государств, завоевывавших целые страны, отражавших от себя нашествия целых народов.

Как громаден мир и как ничтожны, как малочисленны в нем жилища человека! Мать-земля наша еще совсем почти не заселена, когда смотришь на нее с полета орла, быстро пробегая далекие пространства. Кажется, весь земной шар еще пуст, и только кое-где чернеют или белеют мутные точки жилищ человеческих. Целые берега Европы и Азии, целые громадные острова, степи, поля, моря и горы, без следа жизни человеческой, а мы, малодушные, трепещем и пугаем себя, теснимся, завидуем, душим друг друга, в отчаянии взираем на будущее.

Царьград со всеми своими многолюдными окрестностями, со всею своею кажущеюся громадностью, – ничтожный вершок земли в сравнении с теми зелеными, серыми и голубыми безлюдными пустошами, которые мы пробегаем, не останавливаясь несколько дней сряду, из которых мы нигде не выберемся. А между тем это самое древнее, самое излюбленное, давнее всех насиженное гнездо человечества.

* * *

В Галлиполи мы не заходили и ночью проспали его.

Восход солнца застал нас у Чанаккале, которое в просторечии именуется просто Дарданеллами. Пароход остановился сдать почту и кладь, принять кое-какой багаж. Чанаккале на азиатском берегу пролива; рядом с его древней полурассыпавшейся крепостцою уже возник вдоль по берегу европейский городок, заслонивший многоэтажными домами своих консульств и агентств с развевающимися на них национальными флагами наивные минареты и жалкие домики старого азиатского местечка.

Чанаккале

Напротив Чанака – его дружка, форт Килитбахир. Оба форта когда-то были тет-де-понами[17] исторического моста царя Ксеркса, который переправился в Грецию в этом самом узком месте Геллеспонта (немного шире версты). Этот надменный деспот, как известно, высек кнутом непокорные воды Геллы – за то, что они осмелились разорвать позорные оковы, первый раз от создания мира наложенные на них владыкою персов…

Однако розги не исправили Дарданелл, и Чанаккале до сих пор смотрит на своего европейского соседа через стремнину вольных вод, в ожидании той фантастической железной дороги, которая должна, по проекту англичан, соединить через всю Европу и Азию маленькую корыстную Англию с ее громадною сокровищницею Индией.

Около Чанака