Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков Страница 36

народов, через все эти пышные и громоздкие византийские империи, через победоносную Порту Оттоманскую, через новых греков и новых болгар, мир все еще слушает, очарованный, эту замолкшую чудную песнь, все еще пристывает изумленными и восторженными очами к чудным образам, созданным тридцать веков назад. Древний грек заслонил себя своим Олимпом; и теперь, издали, на расстоянии тысячелетий, вся древняя греческая жизнь, вся история Древней Греции рисуется вам в розовых лучах Олимпа…

До такой степени художественная фантазия эллина умела слить воедино жизнь людей с жизнью богов, перепутать в одно фантастическое и прелестное целое их мысли, вкусы подвиги, из истории своих войн, своих торговых походов, своих экономических переселений – создать дивные эпопеи богов и целую поэтическую космогонию…

Олимп греков – это, в сущности, не боги, а люди Греции. Это идеализированный и опоэтизированный живой мир, каким он был, каким желал его видеть древний грек.

Те же его очаровательные горы и долины, те же обильные реки и луга, стада и птицы, те же охоты, пиршества и войны, та же юношеская веселость, тот же страстный культ красоты и счастья, та же ненасытимая, вечно обновляющаяся, вечно разнообразная и никогда не остывающая любовь.

Все добродетели, все грехи человека, от зависти, вероломства, разврата до самоотвержения и великодушия. В самом понятии о боге народ-дитя не поднялся дальше собственного своего образа, облагороженного и увеличенного в размерах… Этот народ-счастливец до такой степени был полон самим собою, до такой степени любовался, как Нарцисс, собственной красотой, собственным геройством, собственным счастьем, что вся природа, от светлого голубого неба до малейшего цветка, до каждого всплеска волны, рисовалась его воображению только отражением его собственных черт, его собственных вкусов, его собственной судьбы…

Он населил самим собою небо и подземные бездны, и пучины океанов, каждую пустынную скалу, каждое дерево в лесу!

Везде для него играла и сочилась та же его яркая, веселая, общительная жизнь, полная энергии и страсти, падения и подвигов…

Даже черная персть земная, которая почти всем народам напоминает только мертвый прах и тленье, для грека была могучая Гея, начало жизни, мать всего сущего, мать титанов, мать Сатурна, отца богов, мать океана… Даже в мрачных подземных сводах Тартара, этом месте плача и скрежета зубовного, кипела в фантазии грека та же радостная жизнь пиршества, любви, наслаждения, как и на светлых высотах Олимпа.

Образы человеческой красоты, человеческих дел, человеческих чувств словно застилали природу в глазах народа-художника, и он мог видеть ее только сквозь это свое поэтическое марево…

* * *

Вот поднимаются вдали вправо от нас голые порфировые скалы Сталимена, древнего Лемноса…

Но для эллина это не был только простой остров, потрясаемый частыми землетрясениями. Нет, это божественная кузница Вулкана, сына Юпитера, которому одноглазые циклопы, свирепые детища Нептуна, день и ночь куют его градоносные стрелы… Или вспомните борьбу богов с гигантами.

Разъяренная Гея, «земля-матерь», посылает своих темных сынов-исполинов отмстить богам Олимпа за древних детей своих, мучимых богами, за Прометея, прикованного к Кавказу, за Тития, терзаемого коршуном, за Атласа, держащего всю тяжесть неба, за Титанов в оковах… «Мстите, спасайте! – вопит она. – Мои горы – ступени ваши! Ты, Тифоэй, вырви громы у Зевса, ты, Энкелад, прогони Посейдона из моря, ты, Рек, вырви вожжи из рук Аполлона!»

Сыны земли полезли из Эреба и затмили свет солнца… Они взгромоздили Оссу на Пелион и Эту на Оссу и с этой лестницы гор стали метать скалы и горящие сосны в осажденный Олимп.

Среди битвы Афина бросает островом Сицилией в бегущего Энкелада; исполин Полибот, преследуемый Посейдоном, спасается на остров Кос, но бог отрывает часть острова и раздавливает им врага… Вот вам целая геологическая катастрофа, видоизменившая очертания островов, поднявшая новые горы, воспоминания об ужасных землетрясениях, об извержениях огнедышащих гор, преображенные творческим воображением эллина в живую и страстную человеческую драму.

Какой горячий ключ жизни бился в сердце древнего грека, если он мог излить столько кипучей и яркой жизни на все, на что только смотрел его вдохновенный глаз. Этот немой и скучный для нас лес, покрывающий сухие скалы островов, на котором без внимания скользит теперь мой взор, в глазах народа-художника был целым шумным хороводом вечно играющей, вечно поющей и пляшущей молодежи; вон впереди двигается, пошатываясь, добродушный, пузатый счастливец Пан, бог природного обилия, увенчанный гроздями, окруженный своими хохочущими фавнами, проказниками-сильванами, сладострастными сатирами и нимфами, жаждущими любви…

Дриады, шаловливые девы леса, гамадриады, молчаливые обитательницы дерев, нимфы гор, нимфы равнин, теснятся вокруг кроткой богини лугов, покровительницы пастуха и пастушки; прелестная Флора, мать Весны, осыпанная цветами, провожаемая Зефиром, этим легкокрылым сыном Авроры и Эола, ведет за собою своих сестер, строгую Цереру, в венке золотых колосьев, и румянощекую Помону, обремененную рдеющими плодами.

В таких сверкающих красках, в таких пластических образах, в таком одушевленном и очеловеченном движении рисовалась юношеской фантазии грека всякая мелкая подробность природной жизни…

Даже каждая порода дерева, каждый отдельный цветок, чем-нибудь обращавший на себя внимание, – все это для него живые лица, романические события, и прежде всего чудная красота человеческих форм и человеческих чувств… Траурный кипарис, весь ушедший в самого себя, безнадежно сжавшийся своими черными щетинистыми ветвями, – это несчастный друг Аполлона, молчаливый наперсник его сердечных тайн, умерший от горя по нечаянно убитом им любимом олене…

Гиацинт – это тоже имя Аполлонова друга, которого светлый бог солнца нечаянно убил брошенным диском и чистую кровь которого он обратил в цветок, распускающийся при первых лучах весеннего солнца.

Благородное дерево лавра – это целомудренная нимфа Дафна, которая не хотела уступить горячим ласкам Феба и была за это обращена мудростью Зевеса в дерево, вероятно, в предостережение всем слишком неприступным ее подражательницам, которых деревянное сердце нечувствительно к поэзии любви и которые поэтому законно заслуживают жребий женщины-дерева. Влюбленный Феб, однако, надел на себя венок, сплетенный из ветвей Дафны, и сделал с тех пор лавровый венок идеальной наградою поэтов. Мирра, прекрасная дочь Цинираса, была тоже обращена в дерево, но, впрочем, далеко не за целомудрие. Несчастная влюбилась в своего родного отца и обманом заменила ему свою мать… Она вечно оплакивала потом свое преступление и, обращенная в дерево, до сих пор истекает горячими слезами мирры…

Плодом ее преступной любви был богоподобный красавец Адонис, который доставил столько блаженства влюбленной Афродите в тенистых рощах Кипра и столько мучений ревности грозному Марсу, что рыцарский бог войны не погнушался принять на себя даже образ дикой свиньи, чтобы удачнее растерзать слишком счастливого соперника. Из крови Адониса тоже вырос цветок, тот восхитительный, нежно-красный анемон, которого