Первопроходцы: Новая история географических открытий - Мэттью Локвуд Страница 30

На обратном пути они пересекли границу Ладакха у Дурги. Расул «с радостью вернулся на родину». В ту ночь соотечественники допоздна чествовали путешественников музыкой, танцами и песнями. На следующий день они должны были прибыть домой. На рассвете они облачились в новые наряды, купленные в Тибете именно для этой цели. Они хотели войти в Лех так, как подобает тем, кто попутешествовал по миру.

Когда вдали показался Лех, сердца странников запели. Даже двадцать лет спустя Расул с трудом подыскивал слова, чтобы выразить свои чувства: «Как же мне это описать? Каждому знакомо это счастье – после долгого пути вернуться в родные края». Когда он подошел к двери своего дома, его встретили жена и мать. «Увидев меня, они засмеялись и сказали: “С возвращением”. Я ответил: “С Божьей помощью и вашими молитвами я добрался благополучно”». Друзья и соседи собрались, чтобы увидеть человека, которого они считали погибшим. «Это была очень счастливая ночь, – вспоминал Расул, и смеявшийся, и плакавший от счастья. – Я не могу передать свою радость». Тем не менее он уже планировал свое следующее путешествие, короткую экспедицию в Кашмир. Он собирался уехать уже на следующий день.

В будущем Расула Галвана ждали новые путешествия. Он сопроводил еще одну английскую охотничью экспедицию в западный Китай, провел гарвардского профессора Роланда Диксона и итальянского ученого Филиппо Филиппи через горы и по азиатской степи, поучаствовал в нескольких экспедициях американского исследователя Роберта Барретта, который помог ему записать историю собственной жизни. Когда Расул корпел над своими рассказами, он погружался в воспоминания обо всем, что видел. Теперь у него была семья и стабильное положение в Лехе. Многое удерживало его на родине, и многим пришлось бы рискнуть, если бы он снова отправился в странствия. Но даже тогда он не мог не мечтать о чудесных новых мирах, которые еще могли открыться его взору.

В апреле 1912 года носильщики прорубались сквозь густой лес в долине реки Туманная на границе между Кореей и Маньчжурией, ворча, что они на такую работу не подписывались. И действительно, большинство участников отряда вообще ни на что не подписывались добровольно. Молодой американский натуралист Рой Чепмен Эндрюс, возглавлявший экспедицию, приехал в город Ульсан на южной оконечности оккупированной японцами Кореи ради поиска в здешних водах серых китов, которых считали предположительно истребленными. Когда в марте китобойный сезон завершился, американец обратил свой взор дальше на север – на малоизученный район между реками Туманная и Ялуцзян, где прославился герой его детства сэр Фрэнсис Янгхазбенд: это была неизведанная земля «коварных болот, лесистых плато и мрачных ущелий – обширная дикая местность, скрывающая на своих просторах призрачный пик Длинной Белой горы[53], удивительно прекрасной в своем облачении из сверкающей пемзы». Там в кратере среди лиственничного леса притаилось озеро, напоминающее блестящий нефрит. Эндрюс жаждал оставить свой след в истории и видел в этом регионе идеальное место для первой вылазки в романтический мир исследований.

В Сеуле Эндрюс нанял переводчика-японца, свободно говорившего по-корейски, и корейского повара по имени Ким. Севернее, в Мусане, он взял в проводники легендарного охотника на тигров по имени Пэк; кроме того, его группу пополнили пять погонщиков лошадей, или мафу: их отобрал и приказал им присоединиться к экспедиции начальник японского гарнизона. Местные жители считали, что территория вокруг Длинной Белой горы – это обитель бандитов и демонов. За исключением Пэка, никто в Мусане не отправился в экспедицию Эндрюса добровольно.

Чем дальше на север они продвигались, тем было тяжелее. «Лес стал таким густым, что нам приходилось прорубать путь сквозь переплетенные ветви, – вспоминал Эндрюс. – Мрак и тишина подействовали на отряд, и мы с трудом заставляли людей двигаться дальше». Непрекращающиеся ливни пробирали до костей, а земля под ногами превращалась в засасывающую скользкую трясину. Временами топь становилась настолько непроходимой, что приходилось валить деревья и делать гать, чтобы лошади могли пройти по болотистой грязи. Без таких настилов лошади увязали в жиже по брюхо. День за днем отряд пробивался вперед под густым, закрывающим собой солнце пологом леса, погружая измученных путников в мир вечных сумерек, липкой сырости и неослабевающего холода. «Тишина… этого леса начала тяготить корейцев, – писал Эндрюс, – и после того, как мы пять дней пробирались через лабиринты нетронутой дикой природы, наши люди пали духом и попросились назад».

С мафу было достаточно. Начались разговоры об отказе двигаться дальше по этому кошмарному лесу. Однако накопившаяся усталость и недовольство исчезли, когда сквозь завесу лиственничных ветвей впервые показались священные склоны Пэктусана – Длинной Белой горы. Эта гора занимала центральное место в истории и фольклоре корейцев. Здесь родился Тангун, легендарный основатель и бог-правитель первого корейского государства Кочосон. И вот теперь эта мифическая гора, сияя белизной, поднималась над бескрайним морем деревьев. Неделями путешественники с трудом сдерживали отчаяние; теперь они с трудом сдерживали радость. «Покрытая снегом до самой вершины, она казалась большим белым облаком, на мгновение опустившимся на землю, чтобы отдохнуть, – писал Эндрюс. – Открытое небо и гора волшебным образом подействовали на моих людей. Они начали разговаривать, петь и перекликаться друг с другом веселыми голосами».

Для Эндрюса Длинная Белая гора означала приключения и свершения. Для корейцев – кое-что более глубокое. В годы японской оккупации это место – как никакое другое – символизировало корейскую идентичность и сопротивление. Мафу собственными глазами увидели колыбель корейского народа, пусть даже и не искали ее.

В отличие от Расула Галвана, корейские мафу не оставили собственного рассказа о своих путешествиях. По большей части упоминания о них стерты из исторических документов, подобно упоминаниям о множестве мужчин и женщин, которые трудились проводниками и носильщиками в великих экспедициях XIX века. Забыты даже их имена. Но это не означает, что их опыт утерян полностью; кое-что из их жизни все же сохранилось в рассказах таких людей, как Рой Чепмен Эндрюс или Генри Мортон Стэнли. Если мы внимательно присмотримся к этим текстам, то сможем воскресить таких исследователей, как Чума, Сузи или корейские мафу, и начнем понимать их жизнь – страдания и удивления, тяжелый труд и любопытство.

Глава 6

Миграция

Вначале XX века многим казалось, что открывать больше нечего. Полюса покорены[54], а все белые пятна на карте между ними заполнены, соединены телеграфом и телефоном, пароходами и железными дорогами. Эпоха исследований завершилась. И все же открытия