Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 23

Кроме того, ближе к победе Муссолини через различных эмиссаров настоятельно рекомендовал Франко не совершать ошибку, спасая «дискредитированного» Альфонсо XIII или его «беспомощных» наследников. Прежде всего дуче основывался на собственном опыте общения с королем Виктором Эммануилом III, которого он все больше воспринимал как препятствие на пути своих грандиозных планов внутренней радикализации и империалистической экспансии. Итак, к тому времени у каудильо не было необходимости настаивать на этом вопросе. Решение уже было принято. В своих беседах с генералом Гамбарой Франко использовал «категорически антимонархические выражения» и дал ему понять, что «даже если реставрация наступит, то через много лет».

Восстановив гимн Испании и двухцветный флаг, Франко отвергал монархию, одновременно с этим облекая символами и ритуалами свое собственное воцарение в качестве главы государства. Так, была очевидна его любовь к пышности и массовым овациям, которыми отличались его официальные визиты «в провинции», где его всегда сопровождали его преторианцы из Марокканской гвардии, столь же шокирующие своим экзотическим видом, как и пугающими воспоминаниями об их жестокости. Во время победного турне по андалусским землям и восточному побережью каудильо встречали почестями, обычно оказываемыми королям Испании, как уже упомянутый вход и выход в паллиуме и назначение Почетным Старшим братом Севильского братства Святого Погребения, должность, которую он занял в 1940 году[182]. Принятие этой «монархической логики», которая создавала образ главы государства, близкого к народу и в то же время недоступного, отсылало к театральным пьесам Лопе де Веги, таким как «Лучший алькальд – король». Маневр, очень эффективный с политической точки зрения, поскольку он в значительной степени освобождал Франко от ответственности за любые несправедливости или недостатки системы, объясняя их его незнанием конкретной проблемы или некомпетентностью подчиненных.

Этот регализм окончательно закрепился к тому времени, когда он наконец переехал в Мадрид в середине октября 1939 года. Отказавшись занимать Королевский дворец, переименованный в Восточный дворец и предназначенный для торжественных приемов и вручения дипломатических мандатов, Франко и Кармен Поло, которую на официальных церемониях принимали под аккорды гимна как королеву-супругу, разместились во дворце Эль-Пардо, недалеко от столицы, на дороге в Ла-Корунью. Этот бывший охотничий домик, перестроенный Карлом III, отвечал всем возможным требованиям: он был достаточно реваншистским – использовался как канцелярия президента Республики, Мануэль Асанья находился там 18 июля, – соответствовал ложному образу аскетизма, а его королевское прошлое в достаточной степени льстило самолюбию каудильо[183].

Наряду с этими скорее автохтонными элементами фашистские диктатуры оказали заметное влияние на манеру правления Франко. В этой связи в многочисленных исследованиях отмечалось воздействие, оказанное фашистской Италией на институциональную структуру режима и однопартийную систему. Однако многие другие элементы отсылали к немецкому опыту. Так, слияние постов главы правительства и главы государства сильно напоминало маневр, предпринятый Гитлером в августе 1934 года, когда в ожидании неминуемой смерти маршала Гинденбурга он заставил принять так называемый Закон о главе государства рейха, что позволило ему объединить в своем лице канцлерство и президентство Германии, а также Верховное главнокомандование Вооруженными силами (FFAA). Это в точности соответствовало функциям, выполняемым Франко с 1936 года, кодифицированным 31 января 1938 года и ратифицированным Законом о внесении изменений в Организацию Центрального государственного управления от 8 августа 1939 года, который наделял его «высшей властью диктовать правовые нормы общего характера […] даже если им не предшествовало обсуждение в Совете министров»[184]. Эту абсолютную исполнительную власть Франко, в общем и целом, использовал гораздо менее персоналистски, чем Гитлер, поскольку не только пользовался ею в редких случаях, но и, в отличие от немецкого диктатора, никогда не переставал созывать Совет министров[185].

Увлечение нацистской моделью могло вызвать беспокойство в Ватикане, но не рассматривалось как непреодолимое препятствие на пути к достижению двустороннего соглашения. Не зря во время своего пребывания на посту кардинала и государственного секретаря Эудженио Пачелли, недавно избранный папой под именем Пия XII, сумел подписать с тогдашним вице-канцлером и лидером немецких католиков Францем фон Папеном конкордат с Германией (Рейхсконкордат) в июле 1933 года. И если это было возможно с таким убежденным атеистом, как Гитлер, «благороднейшие и истинно христианские чувства, которые недвусмысленно проявляет глава государства и многие кабальеро, его верные соратники», казалось, обеспечили бы еще лучшее урегулирование в случае с Испанией. Отчасти таковы были завуалированные намерения радиосообщения, которое «с огромной радостью» сам Пий XII зачитал 16 апреля 1939 года:

«Наши отеческие поздравления с даром мира и победы, дорогие дети католической Испании. […] Нации, избранной Богом в качестве главного инструмента евангелизации Нового Света и неприступного оплота веры. […] Ваша победа вселяет в нас самые светлые надежды […] на стремление организовать жизнь нации в полном соответствии с ее благороднейшей историей католической веры, благочестия и цивилизации»[186].

Диктатура Франко, несомненно, была полна решимости восстановить католицизм в качестве официального государственного вероисповедания и способствовать его гегемонии с точки зрения общественной морали. Однако при этом в ее планы входило контролировать, чтобы церковь оставалась в рамках своей компетенции. На политическом и институциональном уровнях это означало прямое вмешательство в назначение новых епископов. Для националистических властей это было очевидно. Они вели войну не для того, чтобы теперь все вернуть на круги своя и допустить появление кандидатов, зараженных вирусом социального сострадания или сепаратизма, широко распространенных среди многочисленного баскского духовенства. Кроме того, право церковного патронажа традиционно было королевской прерогативой, что придавало ему особую привлекательность в глазах Франко.

Со своей стороны, Церковь хотела, чтобы все было как обычно. Она стремилась к отмене светского законодательства Второй республики, но желала сохранить предоставленную ей свободу при назначении епископов. Она хотела спасти финансирование священников за счет государственного бюджета, но выступала против поглощения единой партией всей «ассоциативной инфраструктуры, которая сделала возможным успех CEDA», Испанской конфедерации автономных правых, крупной массовой партии политического католицизма, созданной в республиканское время и теперь относящейся к FET и JONS. В этом смысле Ватикан со страхом констатировал, что теперешняя последовательность была аналогична той, которая произошла в Германии, когда и конфессиональная партия, и партия католического центра (Zentrum), как и вся ее сеть организаций, были дезактивированы под тоталитарным давлением нацизма, что нарушало условия конкордата – в 1937 году Пий XI подчеркнул это в энциклике «Mit brennender Sorge» («С искренним беспокойством»), – но так и не привело к осуждению его самого[187].

Однако франкистский режим, как он уже показал жесткими переговорами о разрешении возвращения иезуитов – объявленных Республикой вне закона в 1932 году, – исходил из позиции силы и не думал прекращать попытки воспользоваться ею. В итоге переговоры затянулись более чем на два года, до