Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 22

На переднем плане этой сложной политической и идеологической мозаики, состоящей из пересекающихся интересов, личных пристрастий, обид и амбиций, стоял Франсиско Франко Баамонде (Ферроль, 1892). Он уже привык руководить войсками за годы службы в качестве командующего легионом (1923), «личного технического советника» военного министра во время революции в Астурии (1934) и начальника Центрального штаба армии (1935); во время же конфликта его представление о влиянии на массы и последствиях харизматичного лидерства поднялись на более высокую ступень. Одно дело объединить волеизъявления и потребности в течение ограниченного периода времени и ради конкретной задачи, такой как победа, и совсем другое – суметь удержаться у власти и основать свой собственный режим. То есть, используя терминологию, введенную Карлом Шмиттом, превратить «комиссарскую диктатуру» в «суверенную диктатуру»[173].

Очевидно, что для достижения подобной цели не существовало какого-либо исчерпывающего «справочника диктатора», а потому все свое долгое пребывание у власти он с чистого листа писал свобственную книгу, каждую запись в которой лично опробовал на практике[174]. В этом смысле к апрелю 1939 года его положение грешило отдельными недостатками, хотя имелось в нем и достаточно преимуществ. Среди первых следует отметить, что, несмотря на институциональную поддержку армии, которая признавала его одним из своих, его гражданский руководящий класс в основном ориентировался на преемственность и был чужд его полномочиям, поскольку в течение своей предшествующей карьеры он не был формально связан с какой-либо политической силой. И это могло вызвать более чем обоснованные сомнения в степени его лояльности. При этом среди вторых ему посчастливилось иметь личный близкий и живой пример, а именно диктатора Мигеля Примо де Риверу, чьими наставлениями он всегда руководился при принятии решений[175]. Так, период его бытности военным-африканистом в войнах в Марокко научил его тактике разделять, чтобы властвовать, вознаграждать, чтобы завоевать поддержку, и осознавать ценность коррупции, чтобы покупать тела и честь, как точно описал Артуро Бареа во второй части «Кузницы мятежника» (1941–1946). К этому можно добавить опыт в качестве руководителя Генеральной военной академии (Academia General Militar, AGM) в Сарагосе (1928) и в качестве военного коменданта Балеарских (1933) и Канарских островов (1936), из которых он привел с собой узкий круг доверенных лиц – среди прочих Ладислао Лопес Басса и Лоренсо Мартинес Фусет, в дополнение к упомянутым Миллану Астрею, Николасу Франко и Рамону Серрано Суньеру, – на которых мог опираться до тех пор, пока диктатура не начала ковать свои собственные политические кадры[176].

В общем, главным козырем Франко было то обстоятельство, что он был единственным из фашистских диктаторов, захватившим власть, а не получившим ее из рук главы государства, как любил напоминать сам Гитлер, чтобы подчеркнуть формальную законность – а не избирательную легитимность – его назначения канцлером в январе 1933 года[177]. Испанский каудильо все еще был далек от образа респектабельного государственного деятеля, которым, как это ни удивительно, в глазах консервативной европейской общественности все еще являлись в те времена и дуче, и фюрер. Наоборот, гражданская война и победа дали ему двойное преимущество перед его итальянским и немецким коллегами. С одной стороны, ему не нужно было беспокоиться о признании какой-либо системной оппозиции, иначе говоря, он мог заняться последовательным подавлением любого инакомыслия. С другой стороны, его власть была пронизана аурой успеха на поле боя, что было немаловажно, особенно в течение лет, отмеченных воспоминаниями о Первой мировой войне. Тот факт, что Франко был отлично об этом осведомлен, продемонстрировала эйфория, с которой он встретил назначение Филиппа Петена, победителя в Верденской битве, новым французским послом[178]. Это же интуитивно угадывал и Галеаццо Чиано, министр иностранных дел фашистской Италии и зять Муссолини, когда в заключительных актах испанской битвы он записал в своем дневнике, что «если Франко победит военным путем, он будет обладать авторитетом, необходимым для правления… Престиж вождя, победившего в войне, всегда неоспорим»[179].

Без трона и конкордата, зато под паллиумом

18 июля не имело явного монархического значения. В его подготовке и финансировании важную роль сыграли круги роялистов, но необходимость вовлечь в заговор против Народного фронта как можно больше политических сил – фалангистов, карлистов, радикально настроенных правых католиков и самих альфонсистов – побудила его организаторов отказаться от каких-либо компромиссов в отношении будущей формы правления. Единственным предусмотренным горизонтом было установление военной диктатуры неопределенной продолжительности и характеристик[180].

Как хорошо известно, смерть генерала Хосе Санхурхо и быстрое превращение государственного переворота в гражданскую войну не слишком способствовали прояснению ситуации. Собрав несколько восставших офицеров в Хунту национальной обороны – 24 июля 1936 года, – их самый видный представитель, генерал Эмилио Мола, продемонстрировал, до какой степени они не хотят связывать себе руки политически, выслав из националистической зоны Хуана де Бурбона – шестого сына изгнанного Альфонсо XIII и первого по линии преемственности, – когда тот пересек границу и в августе прибыл в Бургос добровольцем, чтобы принять участие в сражениях. Решение было повторно принято уже при Франко в качестве генералиссимуса вооруженных сил и главы правительства Испанского государства – 29 сентября 1936 года – и подтверждено так называемым Государственным техническим советом 3 октября 1936 года. На этот раз в одном из писем Хуан де Бурбон попросил присоединиться в декабре к экипажу круизного лайнера «Балеарес», пообещав воздерживаться от каких-либо политических контактов. Неизменно предусмотрительный Франко, который к тому времени уже лелеял мысль о возможности остаться у власти, не оставил ему ни малейшего шанса. Выражаясь исключительно в условном наклонении: «если когда-нибудь на вершине государства снова будет король», – отныне он исходил из необходимости того, чтобы «ваша персона» сохраняла «по-прежнему статус миротворца» и не числилась среди «победителей». Лживый аргумент, учитывая, что единственными настоящими испанцами он считал своих сторонников, о чем напоминал снова и снова на протяжении почти сорока лет.

Анализируя оба эпизода, севильский журналист Мануэль Чавес Ногалес провел интересную параллель: если немецкие офицеры чувствовали себя обманутыми Вильгельмом II из-за поражения в Первой мировой войне и из-за того, что он отрекся от престола, уступив место Веймарской республике, то аналогичное разочарование испытали испанские военные в отношении либеральной монархии Альфонсо XIII, который бросил Примо де Риверу в беде и отбыл в изгнание, уступив место Второй республике. По этой причине, точно так же, как приход Гитлера к власти не привел к возвращению дома Гогенцоллернов, «монархия не имеет ни малейшего шанса в Испании»[181]. Утверждение распространялось на