Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 21

важным элементом повседневной жизни. По сути, именно на эту иерархическую и непоколебимую основу должен был опираться ряд «Общих обычаев», обязанностей местного и районного участия, семейных цепочек и обрядов вступления во взрослую жизнь, установивших границы, в которые должно было вписаться само понимание индивидуального жизненного цикла. Разумеется, из календаря изъяли праздники, отмененные во время войны, которые было невозможно вернуть из-за их прогрессивной символики – например, Синкомарсада, День 5 марта в самой Сарагосе, связанный с поражением карлистов, – или из-за их протестного характера. К разочарованию таких городов, как Кадис и Санта-Крус-де-Тенерифе, в январе вездесущий Серрано распорядился сохранить «абсолютный запрет на проведение карнавалов». Новая Испания должна была быть улыбчивой, веселой и жизнерадостной, оставаясь при этом в рамках порядка. Если бы было «допустимо смеяться над всем», тогда «мы могли бы смеяться над Богом» и «мир погрузился бы в хаос». «Смех убивает страх, а без страха нет веры», – как объяснял преподобный Хорхе Вильгельму Баскервильскому в романе Умберто Эко «Имя розы» (1980)[166].

Как мы уже отмечали, в проведении всех этих праздников в значительной степени воплотились отдельные особенности Нового государства. В частности, единство цели, которое смогло преодолеть «разнородность националистического движения» с доктринальной точки зрения, при этом 18 июля было точкой отсчета, а Франко – вершиной пирамиды, олицетворяющей связь между различными устремлениями. В этом смысле присутствие Серрано Суньера, правой руки каудильо в политическом отношении, также было предметом дифференцированного подхода к мероприятиям и их отражению в средствах массовой информации, но, разумеется, более низкого уровня, чем каудильо[167].

Наряду с этим в празднествах стремились отразить «единство судьбы» и кровное братство с остальными фашистскими государствами. Между ними могла существовать разница в синхронизации, например, если в Германии, согласно знаменитому афоризму Генриха Гейне, сожжение книг должно было стать прелюдией к сожжению людей, в Испании времена ускорились, и сожжение тех и других происходило одновременно во время гражданской войны и в послевоенный период. Тем не менее и те и другие с одинаковым рвением предавали огню бестселлер – пацифистский роман «На Западном фронте без перемен» Эриха Марии Ремарка (1929), вызывавший яростный гнев фалангистов и замененный отныне в витринах магазинов посредственной книжкой о сражениях и портупеях «Был занят шестой километр… (Ответ Ремарку)» Сесилио Бенитеса де Кастро (1939), а в кинотеатрах, мадридской «Авениде» и барселонском «Колизее», его кинематографическими аналогами, в том числе «Без перемен в Алькасаре» (1940), совместным испано-итальянским фильмом, снятым в студии Cinecittà в Риме. Дело в том, что после того как маскарад невмешательства закончился, отпала необходимость и дальше скрывать сотрудничество, что подтвердил генерал Гастоне Гамбара, занимавший второе место на параде Победы во главе Добровольческого корпуса (CTV), в то время как легион «Кондор» генерала Манфреда фон Рихтгофена и португальский «Вириатос» замыкали шествие – в том же порядке они защищали тылы франкистов во время конфликта[168].

Таким образом, основная задача заключалась в том, чтобы поддерживать эту самую общность интересов с течением времени, поскольку равновесие могло быть хрупким и под маской консенсуса наверняка скрывались важные политические и идеологические разногласия, а также разные взгляды на то, как должно быть организовано собственно государство. Некоторая напряженность возникла еще при подготовке праздников 1939 года, но именно при попытке возродить их стало ясно, что праздновать Победу недостаточно, пришло время ею управлять, а это непростая задача. Хотя бы потому, что не все селектораты, как личности, так и территории, чувствовали себя одинаково признанными и проявляли одинаковую степень участия.

Так, карлистский праздник Мучеников Традиции (10 марта) не был включен в новый календарь в качестве национального праздника, но случилось это в значительной степени добровольно, учитывая слабый энтузиазм традиционалистов по поводу Унификации и, как следствие, желание придержать свои символы и сосредоточиться на баскско-наваррских вотчинах[169]. Опять же в Севилье сцены Страстной недели 1940 года заметно отличались от тех, что были в предыдущем году. Почти столь же безоговорочно поддерживающий Альфонсо XIII, своего личного друга, как и католический фундаментализм в целом, кардинал-архиепископ Педро Сегура, разочарованный отсутствием прогресса в восстановлении монархии, отверг желание Франко и дальше пользоваться привилегией ношения паллиума и отказался высекать имена Хосе Антонио и остальных павших на стенах Севильского собора, посчитав это языческой мерой. Отсутствовал также Кейпо де Льяно, которому подрезали крылья после того, как он попытался продлить свое военное наместничество в Севилье. Франко не желал мириться с региональным баронством и, присудив коллективную премию только городу Вальядолиду, воспользовался его гневной реакцией, чтобы молниеносно сместить его и отстранить от власти. Это был не единственный случай разницы в предпочтениях, поскольку и «каталонцы Франко», Карлос Сентис – один из расхитителей библиотеки Хуана Рамона Хименеса, – и Жоан Эстельрич, не могли объяснить причины повсеместной агрессивности в отношении княжества и его отличительных черт, тем более после пропагандистских услуг, которые они оказывали делу франкизма. По словам самого Эстельрича:

«Год назад, в день освобождения, вся Каталония единодушно поддержала Франко и Движение; пришло время проводить политику морального примирения, испанской интеграции. Но вскоре настал момент разочарования; вся Каталония, так или иначе, чувствует себя враждебной»[170].

Проблемы носили не только политический характер, все большее значение приобретали экономические вопросы. Однодневная мобилизация или организованное развертывание военных сил могли вопреки прогнозам пройти на ура, но совсем другое дело – превратить дерзкую эфемерную архитектуру парадов Победы во вневременные сооружения. Задуманные для увековечивания «ценности руин», согласно теории Альберта Шпеера, рассуждавшего об общественном имидже Третьего рейха, такие проекты, как строительство Арки Победы и мемориала павшим на въезде в столицу со стороны разрушенного Университетского городка, Дома партии на остатках Горных казарм и нового Министерства авиации на территории бывшей Образцовой тюрьмы, не говоря уже о фараонской Долине Павших, столкнулись со множеством трудностей и острой нехваткой строительных материалов. Для завершения проектов, которые не были заброшены, потребовалось еще много лет[171].

И наконец, как мы увидим, самый злободневный вопрос заключался в совместном продвижении фашистского рассвета для Европы. Некоторые сомнения начали проявляться уже на первых манифестациях. Так, большая часть произведений, брошенных в огонь, были выбраны единодушно, но некоторые породили разногласия, например сжигание франкистами «Черного корсара» Эмилио Сальгари. Знаменитый создатель «Малайзийских пиратов» был одним из авторов, наиболее продвигаемых среди молодежи режимом Муссолини, поскольку Сандокан и его товарищи боролись против ненавистной Британской империи, которую, надо заметить, державы оси стремились не разгромить, а вытеснить. Однако в своей серии романов, действие которых происходит в Карибском море, Сальгари выступал против неэффективной Испанской империи, в борьбе с которой его персонажи одержали победу. Подобное оскорбление считалось неприемлемым для ультранационализма фалангистов, которые в своих имперских мечтах не только претендовали на те же территории, что