Первопроходцы: Новая история географических открытий - Мэттью Локвуд Страница 21

Однако жизнь в Европе изменила его восприятие Индии и собственных странствий. С новой точки зрения он сумел увидеть то, что объединяет индийцев, а не разобщает их. Жизнь в Европе позволила ему выстроить идентичность, выходившую за рамки религии и границы региона, и переосмыслить свои путешествия таким образом, чтобы представить свою родину европейской публике в новом, более позитивном свете.

С первой же страницы Мухаммед ясно изложил свои цели. «Народ Индии, – писал он, – особенно обласкан Провидением, ибо владеет всем, что может радовать ум и прельщать взор, и, хотя местоположение Эдема можно отыскать лишь в творческих фантазиях Поэта, путешественник с восхищением созерцает лик этой дивной страны, где обнаруживает уголки, напоминающие те, что так изящно описаны живым пером Мильтона». С самого начала Мухаммед описывал Индию на языке, понятном европейской аудитории, демонстрируя свое знакомство с европейским каноном и сравнивая Индию с Древней Грецией и Римом – культурами, почитаемыми европейцами. Он утверждал, что индийцы благословлены не только природным изобилием, но и «проявлением доброты и благожелательности друг к другу, будучи лишенными всякого рода обмана и низкого коварства».

Описывая свои путешествия, Мухаммед преподносил любое новое открытие таким образом, чтобы ненавязчиво разрушать самые стойкие европейские стереотипы об Индии и индийцах. В то время как сообщения европейцев зачастую изображали мусульман распутными, жестокими и фанатичными, Мухаммед представлял их рассудительными, сдержанными и сострадательными людьми. Он уверял своих читателей, что последователи ислама воздерживаются «от употребления крепких напитков», умеренно едят и мало болеют. Сравнение с Европой не высказывается им открыто, но подразумевается. Они «встречают смерть с необычайным смирением и стойкостью», достойной образцов британского стоицизма, и в то же время «используют любые возможные средства, чтобы утешить» и поддержать семьи только что умерших. Они «строго придерживаются догматов своей религии», не впадая при этом в фанатизм. Они далеки от распутства и считают женщин «столь священными… что даже солдат в пылу битвы не просто пощадит, но и защитит их». Даже гарем и танцовщицы, две навязчивые темы похотливого европейского воображения, оказываются не тем, чем представляются непосвященным. Гарем – это всего лишь «убежище от ужасов опустошительной войны», а танцовщицы – утонченные артистки, у которых «нет ничего от грубого бесстыдства, свойственного европейским проституткам».

Однако Мухаммеда заботила не только защита собственной веры. Путешествия к таким священным местам, как Варанаси, сблизили его с индусами сильнее, чем время, проведенное в Патне в детстве. Странствия по Европе позволили ему взглянуть на индийцев (как индуистов, так и мусульман) по-новому – как на единый народ. Поэтому он изображает индусов не коварными, раболепными и суеверными, как в европейских сюжетах, а благочестивыми, «смекалистыми» и благородными людьми. «Каким бы странным ни казалось их учение европейцам, – утверждал он, – они достойны всяческой похвалы за те нравственные добродетели, которые они взращивают, а именно: воздержанность, справедливость и человеколюбие… Среди множества диковинных обычаев, странных церемоний и предрассудков мы можем обнаружить следы возвышенной морали, глубокой философии и утонченной политики. …От природы наделенные сильным умом, индусы, безусловно, не чужды литературе и науке. …В их древних рукописях мы можем проследить источники большинства наук. Еще до эпохи Пифагора греки путешествовали в Индию за знаниями».

Время от времени европейские путешественники вторили взглядам Мухаммеда на Индию, особенно когда выражали новую точку зрения на избитые стереотипы – как это сделала Элиза Фэй, жена молодого английского юриста, надеявшегося заняться юридической практикой в Калькутте. Видное место в европейских описаниях варварства Индии занимал обычай сати – ритуальное самосожжение индуистских вдов на погребальных кострах мужей. Попытки британцев положить конец этой практике преподносились как пример благодетельного влияния британского правления и использовались в качестве оправдания лицемерной, по большей части «цивилизаторской миссии» Запада. Хотя мысль о подобном обычае шокировала Элизу Фэй, путешествовавшую по Индии в то же время, что и Мухаммед, она отмечала, что никогда не видела этого ритуала; более того, она не смогла найти ни одного европейца, который наблюдал бы его лично. Несмотря на то что Фэй сама являлась частью колониального механизма, ее точка зрения отличалась от взглядов многих людей, осуждавших эту практику. Фэй соглашалась, что рассказы о сати настолько распространены, что ритуал, скорее всего, существовал в действительности, но она посмотрела на него с позиции женщины и переосмыслила его как следствие неравенства между мужчинами и женщинами, существовавшего повсюду, включая Англию. «Я прекрасно понимаю, что мы повсюду являемся рабами привычки, – писала она домой своей семье, – и, если бы женщинам в Англии для сохранения репутации необходимо было сжечь себя, многие вышедшие замуж просто ради положения в обществе и жившие с мужьями без любви… все же взошли бы на погребальный костер со всей мыслимой благопристойностью и умерли бы с героической силой духа», – как иногда поступали индийские женщины. То, что ускользало от взгляда западных мужчин, было очевидно для Элизы Фэй – хоть и колониалистки, но все же женщины. Взгляд исследователя имел значение.

Идеи Дина Мухаммеда бросили серьезный вызов традиционным европейским нарративам. В Аллахабаде он восхищался «возвышенной атмосферой величия» древнего дворца, который соперничал с «древними триумфальными арками римлян». Калькутта, «этот великий центр богатства и торговли», олицетворяла утонченность, «где знатные люди предстают в роскоши, намного превосходящей модный шик блистательных кругов Европы», в то время как мангровые леса Сундарбан были воплощением сути природной красоты. Извилистые протоки в мангровых джунглях олицетворяли «празднество», которое «радовало взор разнообразием новых пейзажей. …Вода… выглядела длинным зеркалом, отражающим высокие деревья по обоим берегам. Мир, казалось, пребывал в покое, и никакой шум не нарушал царившей вокруг тишины, кроме редкого рева диких зверей в лесах: зрелище было поистине прекрасным, доведенным до неподдельного величия без вмешательства искусства».

Дин Мухаммед – не первый человек из Южной Азии, оказавшийся в Европе, и не первый человек на Британских островах, опубликовавший основанный на личном опыте рассказ об Индии. Но все же, чтобы пробиться сквозь европейские стереотипы и раскрыть настоящую Индию, требовались взгляд и перо именно индийского исследователя. Этот путь проложил Дин Мухаммед – первый индийский автор, писавший на английском языке.

В сентябре 1794 года, как раз когда на книжных полках Ирландии появились экземпляры «Путешествия» Дина Мухаммеда, молодой шотландский хирург по имени Мунго Парк вошел в лондонскую штаб-квартиру Африканской ассоциации и предложил этой организации свои услуги в качестве исследователя. Предполагаемая задача Африканской ассоциации, основанной в 1788 году и возглавляемой опытнейшим путешественником сэром Джозефом Бэнксом, – пролить свет на Черный континент. Несмотря на то что европейцы веками обращали в рабство людей с побережья Африки, они поразительно мало знали о ее